92
действительньно перестало с 1957 года, даже несколько захирело после того, как Ярцевский район был ликвидирован и поделен между соседями.
Под самолетом— сверкающие льды Карского моря, с прожилками разводий, пространства темной открытой воды, потом укрытое снегом побережье с выступающими каменистыми гребнями. Все тут,—по крайней мере с воздуха,— как было от века: никаких заметных следов человека. Разумеется, расстояние и скорость полета обманывают. Если приземлиться, несомненно обнаружишь—где триангуляционный знак, где сооруженный из камней гурий, да и вездесунгие геологи тут всюду побыв. Пройдут— человечество больию меряет сроки веками — и на этих мертвых им вид просторах затенлится жизнь. Она придет сюда, Кс;1к уже упрочилась на берегах Нижней Тунгуски, у истоков Пясины, на Таймыре, Диксоне, основавшись там три столетия назад. Теперь уже не понадобятся поколения землепроходцев, упрямых и мужественных казаков, чтобы ее утвердить.
Самолет летит на запад и все время нагоняет закат-нос соли: остаются позади сотни километров, а оно все ппк’пк не опускается в море, плывет себе в расцвеченном рсптастся покинуть освещенную им милую родную, умиротворенную вечерним часом. От Диксона до Архангельска мы пролетим за десять часов, а там — рукой подать до Москвы!
А иногда прискучивало, я начинал хандрить и искал, как бы переменить на время засасывающею обстановку, перебить чреду дней с одними н теми же встречами, разговорами и впечатлениями. Да и хотелось привести в порядок свои записи и над ними поработать. Я отлично знал, что пройдет немного времени, и меня вновь потянет к знакомым людям и будет не хватать обычного общения, захочется привычных ВС с ненремеиными обменами будничных фраз, с лродавпди цен, отвешивающей, не спрашивая, нужный хлеб, с хозяином по дороге к речке, откуда мы оба на зорьке приносили по коромыслу воды. И непременно захочется навестить один домик нa краю села.
Но в ту минуту все выглядело донельзя постылым, и я, решив воспользоваться приглашетием знакомого охотника с фактории пожить у него на полном безлюдиии, как-то в одночасье собрался и отиравялся в неблизкий путь по речкам.
Мой друг поселил меня в пустовавшем доме лесника, отделенном от изб фактории заросшим оврагом темноводным ручьем, по-сибирски остоприимно позаботившись о моих нуждах. Август подходил к концу, и я с удовольствием сидел по вечерам за светло освещенным молнией столом, слушая, как за спиной весело и торопливо потрескивают в печке дрова. За стеной глухо шумела тайга или стояла пастороженная ташЕна, изредка нарушаемая криком совы или взлаиванием собаки, почуявшей, быть может, зверя. Если позволяла погода, я днем бродил с ружьем вдоль речки
туда зылетали кормиться на высоченные лиственницы глухари, бродили по галечным отмелям.
Возвратившись домой, я находил свою комнату прибранной, незамысловатый мой обед приготовленным. Была наношена вода и даже пащеплена лучина для растопки. Все это делала, как я ни отнекивался и ни уверял, что не только умею, но и люблю сам о себе по-кяаботиться, сестра моего хозяина.