92
Название этой третьей от реки улицы — очень примелькавшееся — я забыл начисто, а вот вид дома, над-ворньгх ностоек, каждая мелочь в конюшне с сеновалом и навесом, иод которым стояла двуколка и висели на деревянных 1воздях хомуты, оставались врезанными в памяти, и, едва сойдя с нристапи, я поспептил сюда — удостовериться, сохрапились ли еще в Ярцеве следы лет, проведенных мною здесь, лет, за которые я перепробовал множество профессий, пока не напал на полюбившееся дело — сделался промысловым охотником.
Но ворота — это так, зацепка, ступень, чтобы добраться до свидетелей других воспоминаний. Вот домик о трех окнах, первое пристанище в незнакомом селе, где предстояло мне приобщиться к сибирской жизни,
всегда манившей издали, но никогда прежде не испробованной. Тогда узнал я, что тут к человеку приглядываются, не торопясь ни осудить, ни гостеприимно перед ним распахнуться. И не в почете слова и рассказы, в цене — дело.
Хозяйка моя, обколоченная жизнью вдова с подрастающими детьми, привычно везуплая грузный ворох домашних дел вдобавок к работе па колхозном скотном дворе, отвела мне закуток за иере1ородкой из нестроганых побеленных тесииок, с топчаном и набитым соломой тюфяком, указала, где стоит на плите чайник с кипятком, тем и ограничив посвящение меня в жизнь под ее крышей. Была она немногословна, смотрела озабоченно, и только под конец моего у нее пребывания чуть стрлась отчуждеииости, установившейся сначала. Ледок асгаял, пожалуй, после успению выполненного мною поручения ее брата, заведывавикмо з те поры местным сельпо. Я выплавил для пего из Под-каменной Тунгуски завозню с засоленными кожами и доставил по Енисею в Ярцево, нахмучавшись сверх сил в пути из-за неисправной моторки, на которой он уговорил меня пуститься в далекое плавание. Он, видимо, аттестовал меня своей благоговевшей перед ним сестрице человеком надежным, на которого можно положиться, и, заходя к ней, по-дружески со мной беседовал, что и осилило привычную ее недоверчивость. Стали мне открываться обрывки ее вдовьих сумеречньгч суждений, окрашенных неизбывной озабоченностью кормилицы семьи, твердо усвоией, что, кроме как на себя, уповать, чтобы поднять детей, не на кого. Времена же были тугие. Теперь, когда все это уже очень далеко и основательно стерлось в памяти, я более всего вспоминаю, как она, уходя затемно на утреннюю дойку, делила.оставляемый на кухонном столе хлеб на равные доли — детям на завтрак, припрятывая выделенный к обеду:
— Минька, смотри, чтобы Кеша чужой не съел! — уже с порога бросала она старшему, спросонья отвечавшему что-то вроде «ладно, ма». Из-за своей перегородки мне было слышно, как, едва успевали захлопнуться двери, на кухню бежал босой младший, карапуз лет шести, шумно залезал на лавку, дотянувшись до хлеба, соскакивал на пол и забирался с ним под старый овчинный тулуп, накрывшись которым спал шш полу вповалку со своими братьями.