91
Жизнь распорядилась развести Бера с Зульфи. В какой-то сомнительный момент не хватило духа круто, ое теюние, порвать с привычным, и лишь внос каждый порознь понял, что надо было цесмотри ни на что держаться друг друга. Тогда возникли докучные, требовавшие длительных хлопот преграды: Зульфи надо было хлопотать о разводе, изыскать средства на переезд в Ленинград, куда звали Владимира Георгиевича заботы об одинокой матери, нуждавшейся в- уходе. И Бер покинул Ярцево один.
За длинный путь из Ленинграда до стылой, голой Курспки, куда в порыве отчаяния забилась тоскующая путь письма успевали растерять свое тепло, доносили в строки чувства. Да и хватало у обоих своих насунигых, поглощаюгцих забот: жгучая тоска становилась томагтельным сожалением, уже неспособным подвигнуть человека на решргтельный коступок. Да и годы уходили.
Я даже не знаю, дошла ли до Курейки горестная весть о внезапной кончине Владимира Георгиевича, видела ли Зульфи небольшую монографию итоговую научную работу Бера,— вышедшую из печати уже после смерти ее ярцевского друга? Впрочем, что могло измениться в жизни стареющей Зульфи? Что-либо, похожее т человеческое счастье, кончилось для нее уже давно,в черный день, когда она с дебаркадера глядела вслед теплоходу, которым отплыл Бер, так и не уговоривший ее отправиться с ним. Тогда ей казалось, что тот, незнакомый ей, прекрасный мир, к которому он, принадлежал и куда возвращался, перед ней не раскроется.
Я бесцельно брожу по длинным ярцевским улицам, под ногами те же ветхие деревянные тротуары с редкими заплатами из свежих досок. Дома словно обветшали темнее стали стены, потускнели стекла в окошках. Мне кажется, будто нет прежнего оживления, у пристани не собирается, как бывала, толпа встречать каждое пришвартовывающееся судно.
Нет, не сожаление о ушедших годах окрашивает мои впечатления в мрачноватые тона, и дело не в притупившейся восприимчивости, отчуждающей человека от того, что верится вокруг.