90
Они прощались со мной и уходили, а я, проводив их за околицу, долго- смотрел им вслед, вспоминая, как Зульфи напоследок заботилась, чтобы Бер повязал шарф, поправляла ему воротник пальто, пока он, кряхтя. и опираясь о стенку, надевал калоши, с которыми нерасставался две трети года. Он был и ее ребенком этот рано сдавший, грузноватый, неловкий и нерасторопный одинокий и тоскующий человек.Дак тяжко прокатился по моим воспоминаниям каток времени! Не осталось в живых почти никого, кем бок о бок прожил я те далекие годы. Но людская память цепка, и вот ныне, спустя два десятка лет, я слушаю в Ярцеве рассказы о чудесном докторе Михаиле Васильевиче. Памятник в сердцах ‘людей от времени не осыпается и не тускнеет, а становится внушительнее и краше, ибо сделанное умершим и запомнившееся-кажется недостаточно ярким, чтобы произвести достаточное впечатление па не знавн1нх его, и жизнь его расцвечивают, она обрастает живописными и драматическими чертами. Ярцевцам необходимо, что–бы их Румянцев был- непременно знаменитым доктором, легендарно прозорливым и смелым хирургом, за которым то дело присылали самолет, и он во всех концах России спасал от смерти больных!
Чем дальше, тем станут шире и обозначепиее грани легенды о докторе Румянцеве, она займет место подлинного жизнеописания, и только единичные свидетели его жизни в Ярцеве будут знать, что прочная ее основа не и искусстве хирурга, пусть и незаурядном, а в безотказном, самоотвержеином служении людям. Ему было пoчти семьдесят лет, и силы его уже подточил недуг, но и в глухой ночной час, в лютую стужу, по непролазным сугробам отправлялся оп к больному,
от дежурного врача и требовавшему, чтобы пришел сам. Возвращался, бывало, еле живой, с валенками, полными снега. Вот за это Михаила Васильевича любили, аа это будут еще долго, долго помнить.
Видел я кое у кого в Ярцеве и ороизведения сизо Николая Антоновича Колоденко академика Колодяжного, как шутливо представлялся он, показывая свои полотна. Написанные плохими красками на случайном материале, они в большинстве пожухли и потемнели. Но их не снимают со стен, они привычны, примелькались: Пусть себе висят заменить пока нечем! А коротавшего свои дни старика художника, с иронией вспоминавшего в своей комнатушке с обмерзшим окошком петербургского чиновника в вицмундире, так и не дослужившегося до чина, причислявшего к особам первых четырех классов Российской империи, этого сквозного неудачника, ослепшего в последние годы жизни, уже ни одна душа не помнит.