9
И нельзя было, разумеется, вообразить для этой придворной оперы, да еще в исключительном исполнении — пели Нежданова, Шаляпин, Собинов, — более подходящего обрамления, чем сцена императорского Мариинского театра с ложами и партером, заполненными петербургской знатью, сановниками, генералитетом, дипломатами. Министерство двора рассылало приглашения на представление, приуроченное ко дню вос-Шесгвкя па престол Михаила Федоровича, первого Романова. Нужды нет, что праздновалась фикция, трехсотлетие давно прервавшейся династии, о чем, разумеете и, знала вся Россия, почитавшая линию Романовых, t а кончившейся на дочери Петра Елизавете. Но такова СИЛ а легенд, если их внушать достаточно последовательно: их принимают и им подчиняются, не вникая.
И царской ложе — Николай II с семьей. Кресла и ярусы заполнили парадные мундиры и придворные платья. Оркестр бессчетно исполняет «Боже, царя храни». Овации, крики «ура». Царь, царица и великие княжны, не переставая, кланяются на все стороны. Несутся со сцены голоса хора и музыка, славящие православного самодержца, выливаются в сверкающий зал.
В ту минуту все тут верят — перед ними пратраввук царя, за которого Сусанин отдал жизнь!
Нечего говорить, какими восхищенными глазами смотрел я — тринадцатилетний мальчик на весь этот блеск, на всю эту мишуру, как западали в душу музыка, гимн, блистательно-праздничная атмосфера. Мне запомнился старый военный, стоявший в проходе партера возле ложи бенуара, где я сидел. Отвернувшись от сцены, он с побагровевшим от натуги и залитым слезами лицом неистово громко, отчаянно кричал «ура», воззрившись остановившимися глазами на царскую ложу. Антракт кончился, дирижер уже поднял палочку, кругом , а старый полковник продолжал стоя тянуть в затихшем вале свое хриплое «ура». Впрочем, и дамы в ложах то и дело подносили к глазам надушенные платки, смахивая слезы умиления и восторга.
Нет, ничто тогда в гремящем, пахнущем духами, сверкающем драгоценными камнями и золотом праздничном зале МариИНСКОГО императорского театра не предвещало, что за этим пышным апофеозом последует очень скоро крушение. Пи одна душа не могла тогда расслышать 15 несшемся со сцепы перезвоне московских соборных КОЛОКОЛОВ уларов., отбивавших последние часы российской монархии!
Время понемногу открывало мне глаза на иную жизнь, резко отличную от мира представлений, почерпнутых из старомодного воспитания и оранжерейной среды, в я рос.
У меня, кстати сказать, до сих пор не вполне выветрилась обида па моих воспитателей: нормы детской комнаты довлели мне значительно дольше, чем большинству сверстников. Выбор товарищей, хождения в театр и в гости и особенно чтение очень долго находились под строгим домашним контролем. Меня, обряженного в штанишки п чулки, гувернантка провожала в школу, а одноклассники мои уже носили пиджаки и крахмальные воротники с галстуками, многие курили тайком. И кое-кто хвастал посещением таинственного для меня «Павильона де Пари» — заурядного шантан
ИИ ( адовой улице в доме Шувалова, и сейчас ук-! плюющего улицу своими тремя легкими портиками юннами.
Как на большой перемене меня подозвал к себе им классный наставник, математик Иван Никифоро-НИМ) кстати, не слишком нагоревший в своем предмете И то ому недолюбливавший и втайне побаивавшийся Нйших двух-трех учеников, умевших поставить его в I пик каверзным вопросом или просьбой решить труден к уравнение. Был он какой-то весь рыхлый и белый, I пухлыми мягкими руками и внушительным свислым Прогуливаясь со мной сторонкой по рекрезцион, Иван Пикнфорович стал расспрашивать о МОИХ 1Кусая п увлечениях, Выяснив, что я более всего
вчитываюсь историческими повестями Авенариуса,
Разина, Мордовценл, Данилевского, посоветовал читать про более близкие времена и предложил для начала и urn и о декабристах.
Вскоре он принес мне «Воспоминания декабриста Кривцова»! какое-то описание жизни в Петровском , причем указал, чтобы в классе я об этом не рас-I’называл Как польстила мне эта доверенность! Любо-пик ми» мое было возбуждено, но из затеи ничего не ммпло Иван Пикнфорович не умел подобрать книг, для возраста моего и развития, они пока-1ИСЬ Мне сухими. Я, услыхав разговор старших о террористах, попросил народовольми цмялся и в дальнейшем прекратил снабжать меня книжками «с направлением». Зачем понадобилась Ивану Никифоровичу столь робкая попытка приобщить меня к зарождению революционной борьбы в Рос-I ии, оставленная им в начале пути? Кстати, этот Иван Иикифорович Кавун был одним из немногих преподавателей Тснишевского училища, состоявший на казенном службе и добравшийся до солидного чина липа о статского советника!
В осень первого года войны все классы пополнились, переведенными из западных губерний. Заливавший империю поток беженцев явочным порядком ломал черту оседлости и другие ограничения для жителей Царства Польскою. Мой класс, и без того пестрый по составу — за партой сидели силач Тёрка,ренгий Попов, сын разбогатевшего крестьянина-извозопромышленника, и холеный наследник табачной фирмы «Братья Шапшал», караим Данька Танатар; отпрыск придворного банкира Животовского в паре с сенаторским чадом; последний носитель имени вконец захудавшего рода князей Масальских; сын фарфорового короли Корнилова; обучал всех нас приемам бокса Реджи, сын англиканского пастора; легко писал эпиграммы и непристойные стишата Владимир Набоков, англизированный до пробора и обутых в «брогги» ног юноша, выходец из семьи крупного петербургского чиновника; его отец был ОДНИМ НЭ литеров кадетов, другом Милюкова, маТЬ ВЛадеЛ! 50ЛЫ11ИМ состоянием, так что Владимир прикатывал в училище в лимузине и порядочно заносился перед нами, — класс этот сделался подлинным поевым ковчегом. В нем оказались дети ремесленников из еврейских местечек, радикальная братия из городских училищ како! о побудь Иовоаыбкова или Могилева, донельзя кипучие п самолюбивые польские ШЛЯХТИЧИ, великовозрастные провинциальные реалисты, вносившие совершенно новые и неизвестные дотоле дух и правы в alma mater, если и видевшую прежде еврейских мальчиков,из богатых столичных семей.
Это повело к резкому расслоению между учениками, образованию группок п кланов, с мальчишеским задором соперничавших и воевавших между собой. Классным наставникам, а иногда и директору приходилось разбирать происшествия и казусы, выходившие за пределы обычных школьных проделок. Хотя то, что мы назвали бы сейчас классовой роаныо, и не было еще разбужено и дремало , всякие распри вспыхивали по всякому поводу. Несколько горячих «панов» давали отпор бесшабашно черносотенным мальчуганам монархического лагеря. Дели, подравшись, бросали друг другу в лицо оскорбительные клички и считали себя принадлежащими к равным политическим партиям.
Я не прим в!кал ни к какой группе, по-прежнему крайне далекий политических и социальных вопросов, начавших занимать моих сверстников. К четырнадцати —- пятнадцати годам у меня сильно развился вкуо к средневековой романтике, я бредил Вальтером Скот
том, уносившим меня в мир исторических фантазий. Да и особенности домашнего уклада не способствовали развитию во мне общественных устремлений и тяги к расплывчатым идеалам. В моей семье придавалось исключительное значение мaнерам и воспитанности, культивировалось достаточно рационалистическое понимание назначения человека и его долга. В общем были в почете внешняя и внутренняя порядочность, прилежание, трезвая подготовка себя к жизни, в которой человек сам кузнец своей судьбы. Какой-то органический, врожденный либерализм родителей исключал, само собой, внушение детям своих взглядов — отец полагал, что до всего надо доходить своим умом. И разве ЧТО свое отвращение к насилию и несправедливости заявлял ренппельно и даже требовательно.