88
Я то и дело оглядывался на лодку с потемневшими тюками, однако мочило нас сравнительно мало и редко, так что можно было пока не очень беспокоиться о сохранности груза. Разыграйся настоящий шторм, пришлось бы вытаскивать лодку на берег и искать укрытия в тальниках, под кое-как сооруженным навесом.
Временами, кога ступал по сплошной гальке, ходьба давалась трудно: то и дело оскальзывался на обкатанных, мокрых камушках. Зато удивительрю легко было идти по плотному песку, гладкому, словно укатанному грузным катком. Шаг тут становился невольно пружинистее и спорее, и я переставал чувствовать лямку, которая вообще-то изрядно давала о себе знать, особенно всякий раз, как ^пзменялась скорость хода, ровно скользившая ветка резко натягивала бечеву, и она врезалась в плечо.
Шли часы, безостановочно брел и я со своим возом. И постепенно приспособился к механике движений,выполнял их автоматически, без участия сознания: ноги сами приноравливались к неровностям, инстинкт под сказывал, когда лучше отойти от воды или поторопиться, чтобы легче протянуть лодку по быстринке, дать ей вернее обойти подводный камень, глаз безошибочно следил за препятствиями и предупреждал об опасности. Они возникали в виде каменистых мелей под самым берегом. На них легко было посадить лодку, что, при сильных встречных струях, грозило опрокинуть ненадежную мою скорлупку, достаточно выло ей на мгновение развернуться поперек течения. На таких мелях я заходил в реку и, взяв ветку за нос, проводил ее через узкие промежутки между камнями и порожками.
В общем продвигался я медленно, делая, вероятно, не более трех километров в час, и знал, что мне за день не дойти до нужного места: с темнотой очутиться там, где бы сухой для костра, яма или уступ берега, удобные для сооружения укрытия от дождя и ветра. Дневного привала я решил не делать, зная, что потеряю уйму времени, и предусмотрительно наложил в карман сухарей и запасся жестянкой от консервов. Я на ходу засовывал руку в карман, не торопясь, нащупывал там пальцами сухарь, давая им выбрать тот, который казался в тот момент самым аппетитным, хотя знал, что съем их все, клал его в рот и с наслаждением принималсм обгрызать выступаюнхие кромки, пока не чувствопл.л, что можно нажать зубами посильнее и разгрыз сухарь целиком. Когда от съеденных сухарей и черствых ржаных начинало першить в горле, я чуть задерживал шаг; наклонялся и зачерпывал воды в баночку. Пить приходилось малюсенькими глотками — вода была ледяной, от нее ломило зубы и легко было, разгоряченному ходьбой, застудить горло. Не знаю — подкрепляла ли такая еда: она, во всяком случае, ие давала ощущения прилива сил и сытости, но, с другой стороны, я не чувствовал особой усталости.