87
В пылу этих стычек я выл^идательно поглядывал на своего земляка — Владимира Георгиевича Бера, тогда еще не старого ленинградского ученого-ботаника, посвятившего годы составлению флористического атласа поймы Енисея п странствовавшего по ней от весны до поздней осени. Был он, кроме того, топкий знаток музыки и отличный виолончелист, и мне, попросту говоря, хотелось, чтобы оп осадил занесшегося, честившего нас невеждами, способными разобраться разве что в оттенках бара’бани’ой дроби, пылкого Николая Николаевича, явно путавшегося в собственных доводах. Однако Бер кивал мне, а потом, по дороге домой, объяснял, что было бы жестоко не дать Николаю Николаевичу уйти к себе без ощуиления превосходства и непогрешимости в мазыкальных вопросах:
— Этому музыкальному громовержцу удалось за свою жизнь опубликовать всего одну тощую тетрадку матросских песенок, и концертировал он только на клубных сцепах. По учился он у Глазунова и считает себя новатором, предтечей музыки будущего,— объяснял Бер.— Николай ставит в анкетах, заполняя графу ирофессия, композитор-мыслитель. И вот — закат мыслителя: районный центр на Енисее, преподавание в школе и любительском кружке — аккор, пара гитар, тройка балалаек… Что вы хотите? Остаются иллюзии и уверенность, что все вокруг — люди несведущие, неспособные оценить его талант, тогда как он на голову всех выше, ученее. И если уж снисходит он толковать о своем искусстве, то лишь для того, чтобы подчеркнуть —какая пропасть отделяет его от простых смертных. Без этой веры в свои дарования и исключйтельность он, пожалуй, опустится, озлится, будет, чего доброго, кляузничать оговаривать. К тому же мы с вами для него молокососы.
Николай Николаевич открылся мне как-то вовсе с неожаданной стороны, свойствами, какие и заподозрить в нем было трудно. Застал я его однаж.ды на улице, выскочившего из своего дома в шлепанцах и с непокрытой головой в короткий промежуто! К между шквалами, Обильно просыпавшими крупный град и обвальиьзй дождь. Сразу вымокший, Николай Николаевич торопливо, суетясь, набирал деревянной ложкой граДинки в щербатую эмалированную кружку, в них сконцентрированный озон, вся грозовая сила неба,в каком-то восторге восклицал Николай Николаевич, в этих льдинках сгусток жизненной энергии, первозданная мощь природы. Эту воду надо пить крохотными глотками, сосредоточенно, она врачует недуги, возносит дух, приобщающийся к высшим творениям мироздания.
И музыкант-мыслитель бережно поддевал лежкой градинки со ступеней крыльца, с лавки, нагибался я-скоплениям их в притоптанном гусятнике. Ухватившийся за веру в стихийные силы природы неудачник, и так цепко, что молодо и светло блестели глаза мне же, профану, он втолковывал ее ие с раздражением, а братски, растроганно делился своим открытием.
С Бером мы соньлись коротко. Вот уж кто далек был от выставления знаний их и достоинств! Он держался всегда скромно и незаметно, предпочитал слушать других, так что людям, обращающим внимание на броское и громкое, никак нельзя было догадаться как широко он образован и начитан, как разбирается в искусстве. Другом он был верным и обязательным.