8
Тенишевское училище и стало модным в Петербурга именно благодаря таким выписным преподавателям, своим лабораториям и кабинетам, обильным и вкусным ученическим за игра кам и особым, прогрессивным годам обучения, позаимствованным чуть ли не з английских колледжах. Тут, кроме этого, была изжита рутина казенных гимназий, введены ручной труд, практические дисциплины. Не было, само собой, формы. Нее это вполне отвечало настроениям общества, тянувшего прочь от всего, что отражало еще дух и строй николаевской России. В Тенишевском училища все было поставлено на широкую ногу. И сюда отдавали своих отпрысков люди разных кругов и сословий — но не состояний! Высокая, значительно выше, чем в гимназиях и ведомственных учебных заведениях, плата за учение предопределила некий, имущественный ценз для поступающих. И он стоил ценза сословного или ограничений по вероисповеданию!
Их обличительного направления. Но о таких деятелях, как сенаторы Кони и Ковалевский, у меня и в десятилетнем возрасте сложилось самое возвышенное представление. Неподкупность их суждений, верность гуманным принципам, просвещенная терпимость, твердая и достойная позиция в отношении «власть предержащих»—казались тогда таким юнцам, как я, образцом для подражания. Нечего говорить, что тут сказывалось влияние отца. С пеленок внушал он мне уважение к людям — и особенную щепетильность по отношению к тем, кто поставлен в зависимое положение.
Па следующий год Россия — на этот раз официальная и народная, в едином порыве, — торжественно праздновала столетие «изгнания двунадесяти языков». Не было тогда школьника, который бы не мог наизусть отбарабанить лермонтовское «Бородино», не знал наперечет имена Давыдова, Фишера, Сеславина, Платова, у которою бы голова не кружилась от гордости за русских, так блистательно расправившихся с пришельцем. Портреты Кутузова и Александра Первого продавались повсюду. Рынок наводнили лубочные картинки с эпизодами народных подвигов. Особенно распространен
был лубок С ВООружеННОЙ вилами деревенской бабой, ведущей вереницу связанных французов.
Не успели отгреметь салюты на Бородинском поле и смолкнуть речи у вновь открытых памятников, как стали готовиться пышпеппше торжества по поводу трехсотлетня дома Романовых. Г,го посдедппе представители успели сделаться краппе непопулярными. Куцые половинчатые уступки власти после 1905 года не устраивали никого. Государственная дума хотела стать парламентом, самодержавие тщилось ограничить се деятельность приподнесенпем верноподданнических адресов. Царем были недовольны решительно все — от крещенных В купели пятою года рабочих до богатей-* ших промышленников, жаждавших избавиться от one* ки косной и неповоротливой администрации; от зажатых в тиски малоземелья мужиков до недовольных переменами крупных землевладельцев и монархистов старого толка.
По, несмотря на это, многовековая традиция монар-«НИ еще держалась каким-то образом в народном соз-п шин и затеянные правительством празднества не обратились в балаган, а привлекли к себе общественное внимание. Этому способствовали «высочайшие» смотры ^ойск, в последний раз облаченных в старую форму ремен наполеоновских войн, театральные дворцовые и и ходы, паломничество царской семьи к колыбели Романовых Ипатьевскому монастырю, обставленное примами крестьянских старшин, депутатов от мещанских управ, раздачей милостей, снятием недоимок, подарками и наградами — всем арсеналом блестящих и завораживающих средств, какими располагает власть, что-оы воздействовать на народное воображение.
Меня повезли в Мариинский театр на оперу «Жизнь 1л царя», как назывался тогда «Иван Сусанин» Глинки. Ею традиционно открывались театральные сезоны на императорской сцене — тем более должна была >е музыка, воспринимаемая тогда как гимн русской монархии, апофеоз триединству «вера, царь, отечество», про-шучать в такие знаменательные для династии дни.