7
Газеты сенсационно-крупным шрифтом сообщали о первых пограничных сшибках разъездов казаков с уланами; стало сразу известно всей России имя казака Кузьмы Крючкова, расправившегося с дюжиной противников; публиковались портреты бородатых генералов; появилась ставка Верховного главнокомандующего; в Таврическом дворне гремели речи…
Журналы наводнены фотографиями — тут запруженная толпами Дворцовая площадь с лесом рук над головами, портретами, раскрытые рты. Шли внушительные колонны петербургских заводов, пели гимн, кричали «ура». Особо снимались депутаты Думы, явившиеся в полном составе заявить парю о своей поддержке правительству. Милостивые приемы, потоки слов и обещаний, клятвы. Сразу появилась отдельная рубрика: описки — пока короткие — убитых и раненых, поименно перечисленных, некрологи. И едва ли не возглавил их сын великого князя Константина Константиновича Оле! В первый день войны в стычке у границы его смертельно ранил пикой немецкий улан. Романовы надели.
Одушевление п подъем спали очень скоро. Газетные вести < фронтп процеженные, с угадываемыми недомол и наводнившими страну слухами, будоражили уже меньше. Разве уж очень выдавали, Глаза привычно скользили по журнал с выезжающими на позицию орудиями, смотрами, батальными эпизодами.
Первых дней продержался недолго. Все почувствовали, что недостаточно подготовленная Россия втянута в труднейшее испытание; что до возвещенного победоносного вступления в Берлин трагически далеко. И видели зияющие провалы там, где недавно все рисовалось прочным п благополучным. Поползли и по деревням Ш(поты об измене царицы, о связях двора с врагом. Был повешен Мясоедов, отстранен Сухомлинов. Назывались высшие офицеры и приближенные с немецкими фамилиями. И на смену непрочному примирению общества с верховной властью, не умевшей оправдать надежд и внушить игру, пришли раздражение и подозри,
Иллюзии, которые без войны могли продержаться еще десятки лет, рассеивались как по волшебству. Сделалось очевидным, что в деле спасения России от военного разгрома существующий строй не опора, а помеха. Это сознание никчемности царской власти укрепилось во всей стране. Было, должно быть, глухой деревушки, где бы не толковали о никудышном Николае, поддавшемся своей жене, злой немке, которую уже никто отныне не называл Александрой Федоровной, а сой.
Ломая ведомственную рутину и сопротивление сановников, Дума И общество брали в свои руки дело обороны. За июльскими фанфарами четырнадцатого года потянулись тяжелые и мрачные военные будни.
Здание Тенишевското училища цело и поныне — на Моховой улице, со школой и театральным залом ТЮЗа. Казалось оно мне огромным и вмещало целый неизвестный, заманчивый мир. Всякий раз, что нас, приготовишек, пестун наш Николай Платонович Вукотич, белый как лунь маленький тщедушный человечек в длинном, исоачяаяном мелом сюртуке и в пенсне на черном шнуре, выстраивал в пары, чтобы вести куда-нибудь по зданию, я как бы отправлялся в фантастическое путешествие. Чего стоил один зимний сад с пальмами, пышными растениями и бассейном с водорослями! Среда в темной глубине проплывали пестрые рыбки. Первых же классов малышей водили в мастерскую, уставленную верстаками и пахнущую стружками, и учили обращаться со столярным инструментом, Трогать и пилить. И как же пригодилось это мне впоследствии!
Путь в класс ручного труда лежал через анфиладу N гбинетов и лабораторий. Там в шкафах — неведомые приборы с блоками и металлическими рычагами, банки со змеями и осьминогами. А в одном — скелет со скалиошлм зубы черепом! Старшеклассники нагревали докрасна стеклянные трубки на синем пламени горе-чок, вертели головки винтов микроскопов; иногда поражали младших опытами с дымом и бурным кипением пли вырастающей на глазах из стакана с сахаром, политым серной кислотой, черной и шапкой, этого я и через полстолетия не забыл! И вовсе восхищал зал с кольцами и трапециями, сви(попиши с потолка, лестницами и турником, матом, на фом кувыркались после прыжка Через кобылу. Туг элегантный учитель в визитке, со сверкающей булавкой в галстуке — настоящий швед, выписанный из Стокгольма и сильно коверкавший русский.