2
Заросшими дикой бородой. Монетки, которые дал миг отец, наказывая отдавать по одной, у меня сразу» едва протянул руку, выхватила сгорбленная нищенка с сморщенным белым лицом. Отец, поначалу невозмутимо выдерживавший натиск, стал спешить, рассовывать монетки кому придется и уже решительнее прокладывал нам путь. Резкие движения нищих, умильное бормотание, мелькание рук в торопливых крестных знамениях, перемежавшееся со злобной перебранкой между соседями, размахиванием друг на друга костылями и палками, вонь лохмотьев — все это вдруг
В Полутемном гулком проходе показалось мне страшным. Я в платье отца н наверняка бы разревелся, если бы мы наконец не миновали ворота и не вошли в тенистый и пустынный монастырский двор.
Я был слишком мал, чтобы чувствовать присущую древним монастырям обособленность, строгую тишину, заставлявшую и случайного посетителя говорить вполголоса и ходить чинно по выложенным плитами дорожкам, По запомнил, что отец велел мне вести себя тихо. Торопливо шмыгнувшие мимо нас две монахини ступали неслышно и не подняли опущенных глаз. Только прошуршали по камням подолы их длинных глухих ряс.
Еще нерушимое окутала тишина в приемной, несмотря па сидящих по тяжелым твердым диванам и креслам посетителей, явившихся, как и мы, с праздничным визитом. Отец шепотом переговаривался со знакомыми дамами, одетыми богато и пышно в кружевные белые платья. Меня взгромоздили на стул. Оттуда я рассматривал темные картины по степям, бронзовые затейливые канделябры с хрустальными подвесками на подзеркальниках, расставленные всюду цветы. Монахиня в черном платочке и такого же цвета узком платье подходила к гостям с покорно сложенными па животе руками и еле слышно приглашала пройти за пей к матушке.
До отца очередь не дошла. К нему пожаловала сама мать-игуменья — полная, внушительная, в строгой монашеской одежде дама — и по-родственному с ним расцеловалась.
— Ну вот еще, дожидался. Кажется, не чужие! Да ты с сыном? Им сейчас займутся. А мне надобно с посоветоваться. Сестрица Груша!
Так я оказался сданным на попечение рыхлой и тихой женщине. Она увела меня в свою застланную половиками келью. Все тут сильно пахло деревянным маслом— вплоть до рук и одежды хозяйки. Перед китом, уставленным образами, светло горели лампады разноцветного стекла.
Никогда, ни прежде, ни потом, не приходилось мне съедать зараз столько изюму и каленых орешков, как у словоохотливой сестры Аграфены, журчавшей ручейком все время, пока я у нее просидел. Узнал я, что отец-батюшка ее, овдовев, ушел пешим куда-то в дальнее богомолье, поручив хозяйство и детей сестре с мужем, очень скоро их разорившим.
— У батюшки — царствие ему небесное, коли помер, доброго здравия, если жив! — земли было три души, три лошади, четыре коровы изо всего стада, овечки. Кузнец он был. Шибко книги читал божественные, по монастырям каждый год ходил. А однажды ушел и не вернулся, как сгинул. Ну, без хозяина, сам знаешь, прахом все пошло. Тетка нас побираться посылала, я было и попривыкла под окошками стоять, милостыню научилась просить Христовым именем. И помогал он, ничего не скажу —подавали. Да барыня наша, дай ей бог здоровья, проведала и к себе в монастырь взяла. Сначала в послушницах ходила, а лето и постригла меня. Так-то покойно тут, жизнь чистая. На праздники паникадила в храме так и горят, больше нашего свечей нигде не зажигают — матушка наша любит, чтобы свету много было. И дров не жалеют, чтобы тепло было, хоть в церкви, хоть по кельям. Да ты кушай, кушай, заговорилась я! Водицей вот запивай, она пользительная — из церкви.
Оказалось, что упоминаемая сестрой Грушей барыня—отцова кузина тетушка Аня, ушедшая в монастырь после истории, по тем временам скандальной.
Теперь поневоле недоумеваешь: сколько горя доставляли семьям подобные происшествия, как искренне почитали их несмываемого позорными! Это все равно как всерьез переживать ныне французский роман конца прошлого века, в котором разорение отца — источник страдания детей. И какая это любовь, если жених отка-
от невесты, ставшей бесприданницей? Грош ему цена, не так ли? Эка штука, скажем мы, потеряли деньги! А тут стреляются, покидают родину, становятся отшельниками.
Разумеется, дело не в том, будто менее прежнего людям деньги и достаток. Но двадцатый век приучил к мысли о чрезвычайной зыбкости земного благополучия.
Тете Ане приходилось подолгу живать одной — муж ее, моряк гидролог, уходил в длительные плавания. П как-то отсутствовал около двух лет. Из-за раннего ледостава в районе бухты Тикси он не мог выбраться с островов, где промерял морские глубины. О судьбе его сведений не поступало очень долго, его даже считали одно время погибшим. Будь тетя Аня счастлива в замужестве, она дождалась бы следующего лета и точных известий, Но жить вместе им довелось очень мало — ни близости, НИ ладу между супругами не было. И тетя Аня уступила домоганиям какого-то столичного удальца, известного своими успехами у женщин.
Связь была столь кратковременной, что почти не получила огласки. И тетя Аня сравнительно спокойно жила, пряча свою беременность п готовясь к родам. Была надежная кормилица для будущего ребенка. Его, после благополучных родов, увезли в далекую деревню.
Известие о возвращении мужа застало тетю Аню оправившейся прикровенность своей тайны. Муж вернулся обмороженным, еле живым после цинги. Лечение и уход помогли кое как наладить совместную жизнь. А в семье тети Анн все пошло, как часто бывает: внешнее согласие корректность отношений не позволяли и отдаленно предположить отсутствие любви и понимания. Жизнь супругов текла в соответствии с понятиями их круга, без перемен и потрясений.
Отъезд тети Ани в монастырь, где она через короткое время постриглась, был полной неожиданностью. О причинах его долго гадали, пока она сама не объяснила все в письме мужу. Ребенок ее, воспитываемый в деревне, умер, не дожив до года. Эта смерть, как будто уничтожившая всякие следы «греха» тети Ани, смутила се покой. Она представляла себе своего брошенного младенца неухоженным, голодным, в выстывшей за ночь избе, на руках у равнодушной бабы, которой он мешает спать. И не находила себе оправдания.
Тетя Аня, как было принято в то время, открылась на исповеди своему духовнику. Батюшка, перебрав в уме ограниченный арсенал способных исцелить болящую душу средств, какими располагала церковь, имея дело со светскими дамами, посоветовал удалиться на Время в монастырь. Там можно было, не возбуждая, принести, после строгого поста и епитимьи, церковное покаяние. Оно, скупо со сделанным в монастырскую казну вкладом, вернуло бы грешнице душевный мир.
Увлекающейся теге Ане мысль удалиться за молчаливые стоны древней обители и, распростерший па каменном церковном полу, день и ночь замаливать свою вину поправилась. И она покинула Петербург.
Скоро ли тетушка получила утешение и успокоилась, казать трудно, а вот размеренный и тихий чин монастыря сразу пришелся ей по душе. К тому же тете Ане было в то время за сорок, и она сознавала, что жизнь, не порадовавшая ее большим счастьем смолоду, вряд ли сулит ей его в будущем. В монастыре же грешницу Окружили вниманием и почетом: в десяти верстах от Него находилось ее обширное имение. Она поняла, что здесь ей обеспечено видное положение и род деятельности по душе.
Уже через два года после пострижения тетя Аня Сделалась настоятельницей монастыря, с которой считались не только в консистории, но уездные и даже губернские власти.
В городе мы прожили несколько дней, однако на яр-марку меня больше не водили. Я прескучно проводил гремя у городской родни и почти не видел отца, пользовавшегося праздничным съездом, чтобы повидаться с давними знакомыми и для деловых свиданий. И к нему приходило немало народу, больше всего крестьян, на
все лады склонявших одни и те же слова: «земля», «ссуда», «банк». Им, видимо, представлялось что отец, член правления крестьянского банка, всемогущ, и они настойчиво, мало вникая в его возражения и ссылки на закон и устав, просили помочь приобрести землю.
— Л ты, барин, через банку. Через банку все можно… Разве мы против? Отчество приговор выправит.
Мужики были одеты, разговаривали рассудительно и терпеливо. Исчерпав перечень доводов, начинали, немного обождав, повторять все снова, что подчас приводило к цели. Отец говорил: «Давайте попробуем»—и указывал, куда с чем обратиться. После чего они расходились, вполне довольные друг другом.
Обратная дорога запомнилась по событию, придавшему такой праздничной поездке на ярмарку жуткий колорит.
Па большак легли тени придорожных деревьев. Жара спала, и в воздухе висел запах неостывшей пыли, смешанный с нанесенными с полей ароматами цветущих хлебов. Па дороге было по-прежнему тесно — народ разъезжался из города. Лошади охотно бежали к дому под веселое песни, не слишком ладно затягиваемые подгулявшими седоками. За телегами, ехавшими шагом, прижимаясь к обочинам, устало ступали привязанные за рога коровы, подгоняемые бабами хворостиной. Я дремал, укачиваемый ровным ходом коляски.
Очнулся я от толчка: кучер осаживал лошадей. Отец, стоя в экипаже, всматривался в толпу, скопившуюся возле кустов у самой дороги. Кругом беспорядочно покинутые телеги. Лошади тянулись к зелени, волоча брошенные; длинные оси со стуком сталкивались, соскочившие волочились по земле, еще больше все запутывая.
— Эх, грех какой! Убили человека.— сказал кучер, которому с козел было видно через головы толпящихся людей.
Я вскочил и в ужасе бросился к отцу. Он довольно резко отстранил меня, усадил на место и, приказав ни-
куда не уходить, сошел с экипажа. Я успел разглядеть, как два стражника в плоских фуражках с кокардами из толпы мужика, нетвердо стоявшего на ногах, без шапки и в разодранной у ворота светлой рубахе. Руки у него были заведены за спину и связаны в локтях веревкой. Оттого что его сзади подталкивал огромный мужик в поддевке, связанный горбился и мотал низко свесившейся головой. Страшнее всего были забрызганная кровью рубаха и залитые. Мужик был обут в лапти.
— Не напирай! И куда лезут! Сказал — отойди! — надрывно покрикивал кто-то из толпы, тихой и недвижной.
Оттуда вышел отец с чиновником в крылатке и форменной фуражке, знакомым доктором в мешковатой чесучовой паре и щеголеватым урядником, придерживавшим шашку на длинной портупее. Они остановились возле экипажа.
— Какой ужас! Какой ужас! — восклицал отец, быстро прощаясь с ними.— Поедем, Федор. Какой ужас.—снова повторил он, усаживаясь и сильно вздрогнув.
— Никак наш мужик? — осторожно спросил кучер, подбирая вожжи. Тройка стала шагом выбираться мимо наставленных телег.
— Ну кто бы мог подумать? Говорят, как выехал из города, стал браниться с женой, попрекал, грозил. Донял так, что она С телеги соскочила И пошагала назад в юрод. Он за пей —с топором. Что вино делает! Себя не помнят.
— Чего говорить, барин,— не утерпел Федор,— видят-то это самое вино один раз в год, на праздник,— вот и хмелеют с одной чарки. Да и она у него, барин, еще лето гулять стала. С приказчиками путалась. А то больной, а она баба.
— Ладно, Федор, при ребенке,—спохватился отец. Миновав подводы, кучер тронул лошадей, и мы покатили шибко.
На лесную дорогу мы съехали, когда уже зашло солнце. В просветах бора алела заря, бросая багровые отсветы на вершины сосен. Некоторое время с большака еще доносился грохот телег по булыжникам, обрывки песен. Кто-то пронзительно, на весь лес.