29
К времени знакомства с Любой мы сжились с ими Васильевной настолько (просто полюбили эту редких чушевных качеств женщину, что мне позволив аю было и порасспрашивать.
Вясн я, что муж Любы, Сергей, работал в экспедиции па гравиметрической съемке; она там же, гелем и чертежником. Но Анны
Васильевны я заключил, чю ей не по душе дальше было, само собой, нельзя, а Анна Васильевна все равно бы промолчала. Она была из тех, кому доверив и самое сокровенное, ни* Когда потом не раскаешься.
Нашей хозяйке было тогда лет пятьдесят. Жила она и доме, в котором и родилась. Родители ее; Н’чюдюционеры начала семидесятых годов, были сосланы в Енисейск, здесь и умерли. Разрешение вернуть из ссылки они получили, когда уже крепко связали Свою жизнь с Сибирью. Отец Липы Васильевны слу-ишл в городской управе, мать возглавляла женскую гимназию, открытую их стараниями. Стали педагогом ! Был у Анны Васильевны и младший брат.Васильевна преподавала в старших классах и возвращалась из школы поздно. Шла она по улицам — прямая, несколько чопорная, в темном, длинном и Глупом платье старого покроя с маленькими буфами у узкими у кисти рукавами. Седые волосы, акку-ратио расчесанные на прямой гладкий пробор, закрьь м.| черной кружевной накидкой. Строгая ее фигура сразу глаза па малолюдных улицах Енисейска. Люба, с се обреченной убежверующей, страшилась уступить своему, хотя отношения с мужем расстроились окончи* тельно. Стало очевидно, что надо с ним порывать. Я умел найти выхода — настолько зыбким выглядело мое будущее. Не обладал я и тем малым, что мог дат! ей непутевый безалаберный Сергей: служебное поло-жените, практическую специальность. Я же — веси сезонный грузчик!
И все-таки я не мог не искать встреч с Любой, не стремиться остаться с нею наедине. И однажды она на« значила мне прийти к церкви и подождать ее после черней службы. Мне запомнилась пустынная набереэю пая и строй оголенных тополей, неприютно шум ев шил на ветру, темно , низкое черное неба посылало редкие капли дождя, и было слышно, как СПОКОЙНО плещется о деревянные стенки речная волн Гол о на у Любы была закутана в черный платок, отт нявший бледное лицо. Мы долго ходили с ней взад вперед на коротком участке под деревьями, словно дол жны были непременно то и дело поворачиваться, по чиненные Движению маятника, и оттого на сердце о кладывались тоска и бессилие. Мы говорили много, горячо, но И выговорившись, никаких узлов не разрубили.
— Я хочу быть только с тобой — знай это. Но вс еще ничего по сказала мужу. Как же это сделать, чтобы уйти к тебе со спокойной совестью? Да и ты, неприкаянный мой!
Люба говорила ласково и грустно, каждое слов шло от сердца. Уже тогда я ощутил у нее сознавй своей обреченности, она как бы про себя предчувство нала, что ей не суждено счастья, и боялась в него повв ричь. Быть может, ее надломили какие-то ранние дет* скис внеЧ8Тлеяпя. Люба думала о своей ущербности, готова была считать ВСИЭНЬ свою пеку плен нем грешно! и легкой жизни отцов и дедов. Ужо тогда мне смутно виделось за внешним очерком молодой, гордой и обворожительной женщины что-то горькое и даже трагическое. Вероятно, Люба сама догадывалась, что недолговечна.