23
Юре повезло: он в два счета договорился с капитанам буксирного парохода — тот взял его помощником Кочегара, меня определил водоливом. Наш буксир, зафрахтованный, шел с двумя
в низовья, за солью, бочками и всякими товарами для рыбачьих артелей и промышленников.
Помню, как понравилось мне отведенное в кубрике помещение. Оно напоминало виденные в детстве мат- каюты на военном корабле. Низкое и уютное, освещенное иллюминаторами, с продуманным устройством вешалок, полок и всяких укладок, какие жилье на судах: всему есть место, все под руиной, никакого беспорядка. Все шесть коек были заняты, пи стояли! в разные вахты, и толпиться вместе нам. Капитан поддерживал на своей старой посудине морские порядки; койки у всех были направлены, полу без соринки, вся а железка надраена. Кормила нас по очереди в росном камбузе жена жившего в нашей каюте боцмана, и выпавшая с ним за кока. Юра сразу стал ее любим , и она наливала ему миску супа так, что ложка гряда.
Мне чудилось — не из-за мнительности ли? — что боцман приглядывается к нам с некоторым пнем. Или он вообще смотрел па всех недружелюбно и? Выл он, кстати, лежебока, поражался больше. И на пей, он частенько вызывал к себе, стуча запасенной на лот случай палкой в низкий потолок — камбуз, каютой,— свою супругу. Мы тогда тотчас возвращались только после ее появления палубе.
Обстоятельства того плавания запомнились мне по. Вернее, их заслонила довлевшая мне неизбывная икала: внимание, все помыслы и силы уходили на откачивание воды из трюма баржи. Надо было тысячу приподнять и опустить длинный металлический с рукояткой, обмотанной тряпьем врезавшейся в ладони. Они горели, точно их положили на раскаленную железяку с острыми краями помогали никакие рукавицы. И все время казалось, это за борт с каждым качанием сливается жалкая струйка, ковшик воды. А накопилось ее под настилом трюма бездонное море; сизифов труд!
Как пошевелиться утром, когда каждая мышца болит, хоть кричи? За длинную двенадцатичасовую смену я не раз приходил в отчаяние. Юра уговаривал меня не срамиться, пасуя перед первым испытанием. Я же готов был по-ребячьи взбунтоваться и послать все к чертям.
Юра молча отстранял меня и становился к насосу. Поплевав на ладони, начинал мерно и без видимого усилия качать. Мне становилось стыдно, и я снова, как прикованный к веслу па галере каторжник, брался за рычаг. И на чип оси нескончаемое, изнурительное «вверх вниз, вверх вниз, пока. Пока я, черт побери, не втянулся И не стал легко, как косец играючи режет траву, держа одними пальцами ручку и качать без напряжения, механически. Даже забывая о том, что делаю.
Хриплое посвистывание и хлюп а пне под поршнем перестало дразнить, как насмешка над моими поклонами, а наоборот, убаюкивало своим ритмом. Теперь уже кто-то другой, отдельный от меня, раскачивался всем телом у насоса: поклон – выпрямился, поклон — выпрямился. Сам же я то перебирал в памяти старые впечатления, то думал о предстоящих приключениях. Или непрерывно следил за медленно плывущими мимо берегами, манившими своей пустынностью.
Вдобавок капитан, не раз видевший со своего мостика безостановочную откачку воды на барже, послал боцмана ее осмотреть. Тот, кряхтя и чертыхаясь, полез В трюм, поднял где-то обнаружил очень скоро течь у одного. Я же помогал ее заделать. После откачивать воду лишь раз в сутки, справлялся с за час. Боцман, убедившись, что я умею держать В руке топор, как тесать и конопатить, перестал покрикивать и зло прохаживаться насчет белоручек, «примазавшихся к рабочему классу».