19
Как когда я вечером возвращался из деревни от Насти, меня подкараулил отец ее.
— Бот что, друг, с грубоватым смешком сказал он мне,— моей Насте замуж пора. А она только ославится — не дети, чан, Юра за ум браться. Не пара ты ей, как хочешь: хоть больше, но и не мужик. Жизнь твоя теперь мудреная. Не обессудь, а дорожку к ней считай себе заказанной.
На следующий день Настя тайком прибежала ко мне — отец велел ей готовиться к отъезду. Горькие слезы ее лишь растравляли мое отчаяние. Мы были бессильными отвратить навалившееся на нас несчастье. Нам надо было вместе бежать, но куда? И на какие
средства? У меня только-и имущества, «что английское ружье, подаренное отцом к шестнадцатилетию, да и оно уже послужило. Я беспомощно гладил ее теплую головку. Мы были уверены, что выхода для нас нет. Более полувека назад выглядели неразрешимыми вопросы, над какими сейчас и не задумался бы. Кто теперь в моем положении поколебался бы завербоваться на дальнюю стройку и укатить с любимой, нимало не тяготясь несогласием «предков»?!
Это оказалось последним нашим свиданием. Через день Настю увезли за сорок верст в деревню к тетке. И я вдруг увидел, как пусто разоренное. Голые стены дома на меня холодно и отчужденно.
_ — Вы невозможны, мой друг. Снова просите взаймы. Давно ЛИ вы продали табакерку?
— Деньги существуют, чтобы их тратить, милая Натали, сказано еще у Маркса, если не ошибаюсь потом впереди всеобщая коллегия. Чего ради скопидомничать? И да здравствует этот самый пир во время чумы, как говорится у кого бишь?
Пожурив меня за легкомыслие и мотовство Наталия Сергеевна выдает мне все же сколько то денег. Я, осчастливленный, исчезаю.
По вечерам в длинную, тесно заставленную мебелью комнату, где приютились Наталия и Анна Сергеевна, сестры-девицы из соседей перебравшиеся в Москву с уцелевшими «остатками крушения»— шкатулкой с драгоценностями и столовым серебром, в комнату, прозванную, приходят друзья молодежь, по большей части отпрыски выставленных на усадеб родителей. Тут — складчина, непринужденная болтовня, выступления доморощенных талантов, а иногда и настоящих цыган, флирт за чаем, разлитым в музейные чашки, или за рюмкой вина, смесь богемных нравов с поврежденными старорежимными манерами.
Гости — все народ недоучившийся. Но это никого особенно не тревожит, потому что-задумываться над мим не принято, как считается дурным тоном обнищание, интересоваться серьезными Материями и замечать поношенную одежду. В ходу изречение Людовика 15 — после меня хоть сентиментальные воспоминания, сожаления об утраченной красоте жизни.
Собой, изгнаны всякие политические суждения и Прогнозы; Мы лояльны, мы вое очень лояльны!»
А приятнейшие люди, опуская все, что ос и котируется на наследия предков, случайными мечтают попасть переводчиками к иностранцам Главным из за с какао и шоколадом и башмаков, что это сообразуется с духом горели независимого лозунга не работать.Правда, на эту тему в стенах. Но про себя кое-кто еще тешится своей, эстетствуя и от действительности, играть в золотую молодежь все труднее — реальность перемен и время свое. Кое кто уже пристроился у «большевиков», Втягивается в нормальную жизнь после встряски,налет из колеи. Те, кто еще не у дел, бы сделаться « или студентами обеспеченным будущим, по боятся: надо анкеты, а у меня тетка нас уверяю, мой друг, чувствую, какое это, Натали, как вас там терпят? Что говорите, Институт красной профессуры! Узнав ваше полное, они ею прекрасно знают! Не преувеличивайте удельный вес. А мы, мелочь со всем нашим прошлым. Ни вы, мм члены царствовавшего дома, не белые и даже не министры , не правда ли? Я чувствую к себе доверие, особенно довольна тем, что не на побегушках у неотесанных иностранных коммивояжеров и надутых дипломатов. Тут свои и, кстати, очень способные и искренние люди.
— Вас уже распропагандировали.
У меня вырывается жест досады. Я и сам давно чувствую, что не в ладу с собой и своей жизнью. Мне давно претит собственное несерьезное отношение к ней. Эти дурацкие полтора месяца ношения юнкерских потопов— всю жизнь буду сожалеть об этой глупости! Нашел кого защищать: эгоистов-краснобаев, визжавших от страха за сноп сейфы. Очень они были нужны! Теперь мне псе пути закрыты: «А а, бывший юнкер, доброволец! А подать сюда !»
— Петр, Натали, конченый человек. В этом роде, по-моему, говорил незабвенный Степан Трофимович Достоевского. Вот и остается мне, как ему, осанисто козырять с червей. Веда моя в другом: от старого берега отстал — изверился в него презираю, к новому не пристал — не постигаю, боюсь. Вот и болтаюсь.
— Берегитесь застрять! Время фрондирующих не семнадцатый век! И жизнь пойдет прахом, и помехой всех станете. Смотрите, как бежит время. Наши с вами воспоминания — уже давний вчерашний день, достояние история, Я прежде всего — русская. И более всего боялась почувствовать себя чужой в своей Москве. А это ведь могло случиться, согласитесь? Помните, чем дальше, тем труднее будет пойти и сказать: я хочу работать, возьмите меня. Собственная фанаберия не даст: как это не уверовав или уверовав по принуждению? Ведь я вас знаю.
Эти серьезные разговоры меня расстраивают. Я чувствую справедливость слов своей приятельницы, но продолжаю откладывать. Не поступаю пи учиться, ни на работу, пробавляюсь частными уроками: преподаю русский язык иностранцам, французский и английский — своим.
Промедление смерти подобно, не так ли, друг мой?
А вот в пути. Впереди дальняя дорога, кажется, четырех тысяч верст. А там еще вниз по Енисею ми пи педеля плавании. Словом, между мною и млевшим проживанием в Москве с вечными немилыми занятиями должна лечь целая грана.
