17
В Давыдове творилось странное. Мой отец, всю жизнь неравнодушный к толстовской вращения к земле и мужицкого труда, увидел в создавшемся положении возможности для удовлетворения Своей неясной, но глубокой тяги к «оседанию па земле»,
создал из членов семьи, нескольких друзей и оставит на усадьбе рабочих сельскохозяйственную устав утвердили отделы волости и уезда, и решившие за ней сколько-то пахотной земли,
угодий, которые и стали обрабатывать своим новоявленные.
Я был обращен в мельника на приданной артели Давыдовской мельнице и стал вкупе со старым крупна инком, пьяницей и матерщинником Артемием и сноровистым, дельным, по плутоватым Павлом, крестьянское зерно, ковать жернова и заодно-— привыкать к самогону, махорке и мужицким соленым речам.
Мне теперь кажется удивительным, как легко сносил и тогда тяготы непривычной и скудной жизни. Более ощущал душевный подъем и радость существования. И тревоги не переводились как то ночью ив уездного города прискакал преданный человек предупредить, что отца назавтра возьмут в заложники. В то время власть в городе ненадолго; самозванец-анархист, рвавшийся к какому всесветному разбою, Было решено, что отцу следует, немедля уехать в Питер. Мне было поручено вывести конюшни со всеми предосторожностями лошадь, чтобы не подглядел кто-нибудь посторонней. Ночь была темная, и отец благополучно по лесным дорогам выбрался в село верст за десять, где жил бывший наш, же отправил лошадь отца
обратно, чтобы ее наутро не хватились, а сам в двуколке вывез па станцию в нескольких перегонах от горочка. Отцу удалось доехать до Петрограда. Там давний сто приятель, крупный военный инженер, руководивший строительством гидростанции на Волхове, пригласил его к себе работать.
Больше мы отца не видели. В недолгом времени он скоропостижно скончался, о чем уже много спустя. Так и запомнились мне проводы отца: полный мрак — мы боялись засветить огонь,— темная его фигура в седле, поглощенная, едва он отъехал от крыльца, густой тенью въездной аллеи. Но я несколько забежал вперед умея по-настоящему вести хозяйство и строго за ним присматривать, чтобы все кругом не тащили, несмотря на мельницу и несколько десятин запашки, впроголодь. Жадные кулацкие женки, увозя последние ценные бобры и серебро, оставляли за них мерки картофеля овса.
Но ни картофельные лепешки с лузгой , ни рваные сапоги и зыбкость устройства, или, вернее, полная неустроенность, не способны были одолеть мои девятнадцать лет и моей влюбленности. Острая радость свиданий с Настей вознаграждала за все невзгоды вдобавок я всей душой прильнул к охоте, красившей дни. Дробь и порох доставались с трудом, не было замены старым раздувшимся , по с двумя-тремя кое как заряженными патронами п уцелевшим пойнтером, привезенным некогда щенком от управляющею царской охотой, я отправлялся в лес. Дичи в окрестностях Давыдова водилось изобильно. Охотничьи скитания уносили за тысячу верст от тревожных будней с их смутным завтра.
Стоит ступить в росистый луг, плечом сонные ветви кустов, вдохнуть полной грудью запахи трав лесной прели, обволокшие теплую землю, достаточно на окутанную легким туманом ложбинку с вознесшимися кронами отдельных Деревьев, уже освещенными первыми лучами солнца, чтобы охватили тебя великий мир п покой, показалась суетной и лишенной красоты наполненная соперничеством и раздорами жизнь, сердце и ум возликовали от необъяснимого, по полного понимания «любви и я тыка» ,
Вид векового дерева говорит мне о преемственности жизни. О поколениях моих ,как и я, взгляд свой на его раскидистой вершине и корявом вечном стволе и, может, думавших о тех, кто будет после них любоваться им. Давно истлели их кости, а дерево все стоит,— молчаливым, но не чуждым нашей жизни свидетелем. Через нею я вещественно связан со своей землей и с ее судьбами. Особенно истово гляжу я па зеркальце родника на дне заросшего черемухой и сиренью укромного овражка, изливающего студеную свою и чистую живую воду. К нему с незапамятных времен протоптана стежка, ступнями длинной чреды деревенских женщин, сюда с ведрами на коромысле. Может ли, пока «ним деревья и не пересохли эти родники!
Запущенным! и пустынными были улицы Петрограда в августе двадцатого года. Я шел от Николаевского вокзала, кишевшего серым, молчаливым и озабоченным людом,— и все сильнее давили тишина и мало, а пыльные стекла окон и закопченные облезлые гены придавали домам вид брошенных склад помещений. Редкие прохожие шли, не придерживаясь тротуаров, где было глаже и
меньше выбоин. На улице я стал нужный мне дом. Булыжная мостовая зеленела проросшей между камнями травой. Было на этой улице всем мертво. Случись нужда о чем-нибудь справить и не у кого!
Но лот из ворот, мимо которых я шел, показалась старая женщина в стоптанных козловых ботинках на пуговицах и обвисшем черном платье в рыжих пятнах. Она неуверенно переставляла ноги, точно боялась
пасть. Отечное лицо с мешками под глазами и синими «кровными губами — свидетели длительного голодании. Вряд ли запомнилась бы мне женщина — тогда
были не в диковинку изможденные, больные цингой. Черная соломка выгорела; широкие ноля, местами траченные, потеряли форму; остатки сникших и запыленных, линялых цветов, закрывавших тулью копной некогда розовых и красных лепестков, не везде прятали державшие их проволочки: Сбоку, где находился бант, свисали темно-красные , не своего вызывающего глянца. Проходя мимо меня, дама поправила рукой в черной разорванной кружевной митенке с кокетливой отделкой. Я невольно поглядел ей вслед. Митенки и шляпа с вишнями для этой дамы с неподвижным отсутствующим и лядом—последние свидетели минувшей неправдоподобной элегантное. Вот где «Все в прошлом»!
Как ни привык я к тощим харчам и вечной готовности поесть, скудость обихода наших деревенских
соседей, к которым я приехал, привела меня в, уныние. И не столько поразили меня подсушенные и скопленные картофельные очистки и отруби, как развившееся дрожание над мизерным пайком, постыдная мелочность, приводившая к семейным ссорам и попрекам из-за ной ложки жиденькой пресной размазни. Тщательно завязывались и убирались специально сшитые мешочки для крошек или доставшейся где-то горсти сорного зерна. Злобились и замыкались в себе. Чтобы приняться за пустой отвар из листьев смородины, ждали ухода гостя.