Вместе со мной по заросшим усадьбам ходит поля. Мы перебрасываемся короткими замечаниями по поводу находок и признаков иссякшей жизни. Он босоногим  мальчуганом бегавший по деревенским, закоулкам, быстро и верно определяет  где что было, узнает в заржавленной железке нож от старинного  плуга или остатки в куче сваленного хлама: тут поколениями хранил отцом, до нашего времени  и, когда уже решительно никто не мог, пользоваться. Но    исчезнувших хозяйств. Он во все вглядывается и вдумывается.
Вообще-то мнениями своими Толя не спешит поделиться: он по деревенски сдержан и несловоохотлив, хочет по облику — гусарские усики на бритом лице, нос с горбинкой, умеренная челка густых темных волос и городской костюм, ловко на нем сидящими, ни взять, современный горожан, дитя. Поглядывая на своего, и угадываю над воспоминаний: вот он остановился над побеги, лежащей с яблоней, потом осматривается у сгнившего сруба колодца, словно прикидывает — далеко ли приходилось здешним мальцам таскать мамке на пойло корове.
Вернувшись из армии первоклассным шофером, он, как чаще всего теперь, не стал работать в своем колхозе, а подался на заработки. Правда, неподалеку, в охотничье хозяйство, в пяти километрах от деревни, где рос и где семья, и оттого, что  поездках с множеством встреч, что доводится пенило видеть и размылить над вилонным — к этому профессия, а каждое домой означает погружение в мир деревенских забот  мать доярка в колхозе, держит корову и птицу, у Толи психология переходного состояния, предполагаюшая сумятицу разнородных настроений, вероятные противоречия, которые надо самостоятельно разрешать.