164
Ласковое небо, поля, перелески, позабытые запахи листвы, жнивья, с кучами сметанной соломы, болотной прели, последних цветов. И ни Деревенский не населенный пейзаж, как на картинах Левитана, с голубеющим воздухом, зелеными зарослями в , тихими рощами, одинокими деревьями над дремлющими хлебами, и — никого в поле зрения, хотя всюду — приметы деятельности: обработанные поля, снежные колеи машин на жнивье, темный картофельных борозд и стоящие редки строем почерневшие с проводами. Странно думать, что они дают талой же свет, как в столице. И они же вещественная с оставленным на шоссе миром, кажущимся отсюда, менее чем в часе тихой езды, очень далеким и почти фантастическим.
Ни грохота, ни суеты. Тишина. В такие предосенние дни она становится особенно внятной. Птицы притихли и таятся, иные уже отлетели. Прощальные жаркие лучи солнца легли на замершие деревья. Невзначай мелькнувшая над травой бабочка тут же прячется. Наступает пора потаенной жизни природы, коротких взлетов, возни п норах и дуплах пропасти существ, перед тяжким испытанием зимних месяцев.
Путь наш пролег по вовсе глухим дорогам с древесной порослью в заросших колеях, мимо покинут, исчезающих деревень. Остатки их иной раз мелькнут из-за крапивы, буйно и кучи перегноя, и тогда Толя, уроженец, называет их . Разве упомнишь! И машину, чтобы взглянуть на рядки великолепных старых деревья и купы разросшейся. Всюду — нашествие. Прежде изгоняемые отсюда — выпалываемые и скашиваемые, — они теперь наступают, выросли вплотную к подворотням, закрыли- нижние ступени крыльца: не оставили следа от троп и дорожек, а в сохранившихся раскрытых надворных постройках непролазные заросли крапивы, лопухов и малины, свои трехметровой длины побеги поверх бревенчатых стен.