16
Темнота и пыль поглотили полати, где работают постава; лестница на верхний этаж уходит в полный мрак. Жернова однообразно шуршат, мягко постукивают на деревянные. И тянется нескончаемо.
Я в чиненых валенках и овчинной папахе, глубоко засунув руки рукава задубевшего от налипшей мучной пыли полушубка, сижу на верхней ступеньке лесенки на полати. Сижу не шевелясь, но не только не сплю и даже не дремлю, а чутко откровенно непристойные куплеты, присвоенные полкам царской армии. К шумам и стукам работающей мельницы: по ним и определяю, как мелют жернова, все ли в порядке. Время от времени иду в обход по проверить, не греются ли подшипники или голов турбины, взглянуть на грохоты, по которым бежит Поступающее на второй этаж с зерно, снять « них застрявшие камешки и мусор; потом спускаюсь и канаву и освещаю тусклым лучом черные, как в колодце, струп бегущей воды за
уровнем приходится постоянно следить.
В этот ночной час всюду глухо и холодно. А иные моим фонарем жирные крысы нехотя уползают. Бесшумный бег залоснившихся канатов на быстро вращающихся маховиках, ровное и напряженное движение шестерен и валов особенно подчеркивают немоту обступившей мельницу ночи. Хорошо возвратиться к живым людям в амбар, где от жерновов и человеческого дыхания чуть теплее, а красноватый язычок огня свети.
Я снова усаживаюсь на свое место, откуда удобно всем наблюдать и до жерновов всего два шага: если нужно, встану, отрегулирую сыпь или зерно равных хозяев. Дав крестьянину мошки на весы, иду получать с него деньги. У крестьян домотканые мешки разных размеров, они набивают их мукой своему, и все таки я па глаз вес любого мешка С точностью до фунта и очень люблю щегольнуть своей на перед,
Проходя мимо ларя, проверяю на ощупь муку, по теплой пахучей струей; иногда пробую на язык. Баба, подняв над ларем туго обвязанную платком голову с опушенными мукой ресницами, непременно попросит: «Помельче бы, на мелю!» Я и сам понимаю достаточно в размоле, чтобы знать, когда надо просьбу, а когда оставить без внимания, ограничившись репликой. Именно это приобретенное умение работать, сделавшее из меня,как сказали бы теперь, специалиста, заставляет мужиков относиться ко мне уважительно — я мельник, нужный человек им. Бабы, те больше смотрят па мою молодость— кто побойчее, говорят непристойности,
то Заигрывают. Это тоже мне нравится, прибавляем уверенности в себе. Я теперь привык к мужикам, уже пс робею, когда приходится пробираться в их гуще, отвергать на придирчивые замечания и претензии, спать приветствия вперемешку с «политичные» разговоры со стариками, особенно пристально приглядывающимися к затесавшемуся в их мужицкий круг вчерашнему барчуку.
Произошло это превращение отчасти по моему собственному желанию. Вернее, из-за вялого и безразличного отношения к своему будущему: чего желать,к чему среди крушения? Я ,чему готовиться, и легко подчинился желаниям семьи.
Осенний Петроград семнадцатого года представлялся родителям отданным на поток и разграбление дезертирам и анархистам, и они остались в пережидать события. Разумеется, полагая, что все разъяснится в уладится очень скоро. Разбираться в происходившем, и тем более приспособиться, не успевали. Было как весну, когда прочный и цельный зимний лед ни реке, вдруг уступив напору снеговых вод, дробится па тысячи беспорядочно сталкивающихся, налезающих друг на друга и обваливающихся в пучину льдин, уносимых в неведомую даль.
Я сначала заметался. С облегчением расставшись с Юнкерской формой (кавалерийские и все прочие военные училища были упразднены), я сунулся было в Петроград, чтобы с опозданием примкнуть к своему курсу, куда был принят летом. Но вытеснившие занятия, призрак гражданской воины, совершенное отсутствие средств на жизнь и неумение ее устроить заставили меня внять настойчивым письмам из и уехать. Надежда на встречу с Настей сильно повлияла на это решение.