Уже через несколько дней жизни в  выселках все тут сделалось мне знакомым и привычным. Узнал людей, пригляделся к жизни.  Народу тут было немного. В крайнем мне доме с цветником у старой хозяйки, одетой очень опрятно, в белом фартуке и начищенных туфлях, гостил целый выводок дачников, на удивление тихих и замкнутых. Глава семьи все больше просиживал на колоде, лежавшей перед домом под купой великолепных лип, какие бы  старинный парк украсили, погруженный в чтение;  и домочадцы уходили на короткую прогулку в поле и, возвратившись с букетами васильков и ромашек, рассаживались вокруг него и тоже углублялись в книги. Были они все — пожилая чопорная дама, никогда не снимавшая преогромных роговых очков с непроницаемыми стеклами, закрывавших наполовину ее крохотное, предохраняемое от загара лицо, лесенка подростков и деток, двое лысоватых с бородами, ходивших в шортах и тяжелых ботинках и весь день наводивших блеск и сияние на кузовы и стекла своих новеньких, с иголочки, «Жигулей», и без того сверкавших лучезарно,  молчаливы, никак  располагали перейти с обмена вежливыми приветствиями на расстоянии к менее поверхностному знакомству. Я угадывал в этих дачниках клан служителей науки, замкнувшихся в своей  культивируемой исключительности. И, обожающую приласкаться к чужим и даже заискивать перед ними, встречали холодно, и я досадовал на  ее неуместную приветливость.