147
Так понемногу, в ленивые послеобеденные под яблонями, а вечерами, когда лист па дереве затихает, Егор Федорович неторопливо развертывал передо мной длинный свиток своей жизни.
И я все приглядывался к своему собеседнику, не без усилия отождествлял сидевшего рядом степенного, на старинный деревенский лад вежливого человека, такого неотделимого от размеренного течения, подвластного извечным законам жизни земли, героем его рассказа, состарившимся под закопченной стеклянной крышей цеха, наполненного грохотом, гулом, лязгом и въедливым запахом горячего машинного масла, в вибрирующем неодушевленном мире станков и моторов. Видя его у яблони, в уход, подолгу к тихому гудению пчел в улье, познающим тайные голоса природы и слитым живым миром, трудно было вообразить, рабочего песчинку в заводском муравейнике всю жизнь имевшего дело только с металлом. Как Егор Федорович решиться оставить завод, где заслужил. И признание, городскую благоустроенную, квартиру, чтобы на пороге старости переключить свою жизнь на новый, неизведанный путь? Ведь знал он современную деревню разве что из газет.
Егор Федорович говорит, что очень долгое время, Бока учился, от разряда к разряду росли мастерство и опыт, а с ними становились доступнее городские блага, он не вспоминал деревню, никогда по ней не скучал: ушел с головой в жизнь завода, увлекся дававшейся профессией. У меня в руках талант был, объяснял он к наукам склонности не имел и техникум. кончать не стал, зато в деле своем: изучил все до тонкости.— сделался лучшим токарем завода. Связи с прошлым порвались, разве сохранилась нить: подспудно теплившаяся детская любознательность, разбуженная рассказами деда о пчелах.