142
Но вечная непреходящая — красота: тихая речка Шань, промывшая в мягких суглинках и глубокое ложе, струи, потаенно текущие сенью кустов, плотно закрывших оба берега и над ними ветви. Там, где или отмель несколько раздвинули берега, на воду, с еле видным течением, неподвижными водяными травами и глянцевитым кафелем кувшинок, легли солнечные полосы. Такие маленькие светлые оазисы кишат жизнью: копошится пропасть всяких насекомых — снуют шустрые водомерки, порхают бабочки и мотыльки, стремительные стрекозы то повисают на месте, сверкая крылышками, то по прямой линии проносятся над камышей. Иногда стебли их слегка, откуда-то со дна поднимаются пузырьки воздуха, н как бы легкая рябь на долю секунды наморщит воду, выдавая проплывшую в глубине рыбу.
Против деревни сохранились остатки мельничной запруды заросшая сплошным ивняком гребля, размытая посередине. Шань образовала тут порядочный омут, и когда я впервые сюда пришел, сидевший на берегу рыболов — паренек лет четырнадцати, в сапогах не по росту и военной фуражке, и с некоторой гордостью сообщил мне, что тут глубина, никакой шест дна не достает, и водятся крупные щуки. Правда, на, лежавшем на траве рядом с ним, серебрилось несколько уклеек, свидетельствовавших, что во всяком случае добыча для зубастых обитательниц этих глубин налицо.