Охотники едва ли не болезнью чувствительны к тому, как встречают посторонние их. Мне, впрочем, кажется, что о людях вообще   по их отношению к собакам. Во всяком случае, меня сразу располагает к себе человек, сочувствующий этим чудесным четвероногим, созданным нам на радость и отчасти в назидание. В самом деле, кому при виде человека, льстящего удачливых и отворачивающегося от бедствующих, не вспомнится испытанная верность собаки, которую никакие превратности не заставят покинуть своего хозяина? Есть ли на свете другие столь же непритязательные, скромные и благодарные, как они? И Егор Федорович,  места, что ни в сенях, пи во дворе моих псов устраивать нельзя—«они  в  чужом  месте будут скучать, без хозяина.
Как  можно?»,— тут  же  завоевал  мою  симпатию.
С охоты мы возвращались не  поля, а из-за, редким молодым леском, вплотную подходившим к деревне. Она должна вот-вот открыться, и я с некоторым нетерпением всматриваюсь в прогалы опушки, ожидая увидеть полюбившиеся кущи, укромно прикрывающие старенькие избы, их карнизы с выпиленным узором, фигурчатые столбики крылец, крашеные ставни.
Деревенские избы нам дороги и милы глазу потому, вероятно, что неразрывно связаны с нашим прошлым и историей, с пестрыми ее страницами  скорбными и славными, мрачными и светлыми, прочитываемыми с румянцем стыда на щеках или переполненным гордостью сердцем, но равно  от нашего сегодня: они  почва, вырастившая и образовавшая паше сознание. Любуясь и дорожа бревенчатым рубленым жильем наших прадедов, мы не забываем как темно в нем бывало и неуютно, как убог и ограничен был обиход, понимаем, что избы непригодны для нынешнего. Они вместе с петушками,  крыш, он выпестовавшими русским отжили свой век, и навеваемая их видом  вызвана тем, что не видно нового деревенского жилья, облик которого служил бы таким же одухотворенным дополнением отечественного пейзажа, как от века красивая его русская изба.