14
Наступил вечер. С темной Шпалерной улицы, где я стоял в несколько поредевшей толпе, были хорошо видны освещенные площадка и колонны думского крыльца. Выделяясь своим ростом над черневшими вокруг куртками, там стоял. Он сильно жестикулировал правой рукой, державшей меховую шапку. Говорили, что совсем осип от непрерывных выступлении и сейчас только по требованию делегаций. И беспомощно хрипит перед ними, показывая на свое горло.
Зато здесь, на задах, говорили громко, азартно, спорили и завирались. Народ тут грудился самый разный. Деликатный, больше прислушивавшийся к чужим высказываниям педагог пли врач в теплом пальто с бархатным воротником и интеллигентским пенсне; два бородатых мужика в шинелях те самые ратники второго разряда, которым в казарме ежечасно грез и лис! Тинистые луга, оставшиеся некошеными, полоска пашни, беспомощное семейство; степенный бакенбардами, смахивающий одновременно на дворецкого; студент в заношенной больше всех. Общим вниманием зала невзрачный длинноносый тщедушный человечек в до пят. Вытертый меховой воротник шалью от скатавшийся шерстяной очень заношенный оказался мне человечек с первого взгляда. Однако речи его, да и произношение, вода одессита, противоречили такому заключению. Но голос его и сдержанность как бы подчеркивали и внутреннее бурление, помещику, да брату фабриканту немец враг. А рабочем и никакой не враг. Такие же в Германии трус мозолистыми руками: им нашего не нужно, ихнего не хотим. Нам свое отдай! Подумаешь помещиков и капиталистов свое ото-врать вот что народу нужно! Да буржуи разве отдадут? Им все себе да себе, чтоб на них все работали, росли. На языке —«солдат», «братья-мне», а норовят только крепче к рукам прибрать. Чего них волков слушать? Они это сейчас струхнули, овечьи шкуры. Надо за теми пни, кто действительно за рабочий класс, за бедноту крестьянам отдаст, от помещиков всю! Царя спихнули, и этих надо к ногтю,да народ вздохнет слушали завороженно.
Это кто ж такие, разрешите вас спросить, мог гвенность отнять? Впился в говорившего бархатный воротник,
объявятся, не торопитесь! — бросил тот в его стропу думаете — у вас теперь руки развязаны на грабитьг вдруг приступил он к нему. Воротник Съежился и отошел.—С буржуями сполна разочтемся, и- чюкоптсеь! Вам что, война до победного нужна? Га 1 ступайте и сами воюйте, а мы по домам разойдемся та помещиков m усадеб повытрясем. Л землю отдадим тем, кто на ней трудится.
Теперь уже все слушали незнакомца. Он приобрел неожиданную силу, и слова его —вес. Он бросал одну за другой фразы, попадавшие как раз в цель, отвечавшие тому, чего кровно хотелось обоим ратникам, солдатам— всем до одного крестьянам.
Я окинул море голов вокруг, блестевшие над ними штык, посмотрел в сторону трибуны.И сменил другой оратор,—может. Не все ли равно? Разве их будут так слушать, как того напористого, устремленного человечка, уже затерявшегося в толпе? Это — господа, белоручки, и тут такой разрыв, такое непонимание. Веками углубившаяся пропасть. Не долететь через нее никаким слона.В эту минуту мне что-то, быть может, и открылось. Во всяком случае, я почувствовал: конец моему благополучному существованию. Отныне в жизнь вторгалось понос, грозное И пока неведомое мне, что уже не даст спокойно оставаться в стороне. И еще сделалось мне тут очевидным, что враждебность веко направлена против меня.