Слобода была торговой и оживленной: старики не без гордости рассказывают, что перед революцией в ней насчитывалось восемнадцать чайных и трактиров. То-то было раздолье в них посиживать за «парой чая», подаваемой  расторопным малым в косоворотке. И, по исконному обычаю, поглощать кипящий напиток, не снимая верхней одежды, чтобы пропариться до костей. Нет, не манит сейчас уютом милой старины видение этих трактирных  в низких и  помещениях с крошечными окошками, с роем мух, и тяжелым духом, идущим от влажных полон, овчин, валенок.
На жизнь Теряевой слободы несомненно накладывал печать монастырь. Тут было в обычае празднование многочисленных православных праздников и участие в церковных церемониях, устраиваемых монахами. Слобожане, привыкшие за пять веков считать монастырь своим, не пропускали торжественных богослужений и крестных ходов, не без гордости прислушивались к звону монастырских колоколов, особенно плавно и мелодично  далеко вокруг благодаря прудам. Они  даже, справляли все предписанные церковью, посты, праздничные разговления, с почетом принимали у себя духовенство всякого чина, в старых семьях от  к сыну переходило право носить хоругви или чтимые иконы в процессиях. И все же, несмотря на все это, отчужденность православного духовенства от народа,— даже в деревнях — была в последние десятилетия, до, революции уже столь резка, что даже и в монастырской слободе связь между ними была чисто, обрядовой: священники, и тем более монахи,  утратили авторитет учителей жизни, духовных наставников, они лишь в силу  традиции сохраняли значение обрядов, которые  кто их знает? — быть может, и вправду могут оградить от лиха. Закажешь молебен или поставишь святому свечу  и, глядишь, выгодно поторгуешь, не то соседа или банк объегоришь. Ступай, ступай себе с богом, — выпроваживал хозяин нищенку, не подав ей и гроша. Внешняя приверженность церковным обрядам прятали бездну суеверий, невежества, душевной черствости и умственной лепи.