12
К концу лета я успевал от РУК и огрубеть окончательно В петербургский обиход врастал трудно. Сердце мое Целиком принадлежало оставленным в деревне друзьям русская природа прочно владела моим уродом, и зимними месяцами мерещились приволья.
Жаркий летний к дуновение ветра колышет разе. Воздуха, пылающее лицо, они обжигаю пьянящим горьким запахом вянущих и цветов. Над летом на горизонте дрожит и струистое июньское солнце. За лугом блестит река. Вдоль валов подсыхаю-щей, утром травы увяжется вереница деревенских баб и девушек в ярких сарафанах и платках. Коротким движением Грабель, раскидывают и переворачивают ее сочно-зеленой стороной. На глади покоса пышными остров лежат большие кучи готового сена. К ним вскачь подъезжают порожние телеги с привязанные подпрыгивающим на кротовых бугорках.
На одной из них, стоя, совершенном азарте, правлю я. Лихо выкатываю и с жаркого сена навстречу мне поднимаются женщины, начинаю подносить крепко сбитые берега. Наклоняясь за ними с растущего воза, я вижу вблизи разгоряченные загорелые лица с приставшими к , над моей неумелостью, подают сено
тис и по трое зараз, подгоняют, смеются. Стараюсь поспеть за ними изо всех сил. И отличиться и показать, что я умею навивать не хуже заправского мужика, когда с сеном на подходит девушка-подросток, повязанная бабьи платком. Из-под него на меня ню смотрят синие глаза. В нет веселой как у остальных, а сочувствие. И нежность. Нот сенокос положил начало моему юношескому шу с Настей, повлиявшему на судьбу мою в тогда наши первые робкие разговоры,ми тянуться друг к другу. Доверчивость Насти, умение отвечать потребности моей к
Вниманию, нежности влекли меня к ней невыразимо.
Мне все болей необходимой и последний перед революцией пропасть народу, устраивались пикники, знания в теннис, поездки по реке. Я стал избегать веселой компании, не ухаживал больше за кузинами, это было, разумеется, замечено. А вскоре! Прислуги, пользовавшейся деревенскими Плетнями, ь, что я по вечерам хожу за реку, в там танцую с парнями и девушками, а с одной них допоздна хоронюсь по укромным ложкам. Я не попыткам пресечь мое деревенское и на меня , Прогулки в
верхом устраивались без моего участия; взрослые смотрели меня грого и неодобрительно», Я же радовался, что меня и в покое зиму в Петрограде я думал о Насте непрестанно, написать ей так и не решился.
Порывистый ветер с Финского залива гонит низкие, клочковатые тучи. Февральское хмурое небо посылает 10 снег, то ледяные капли редкого дождя. Потемневшие Громады домов столицы угрюмо сторожат улицы. Дни бесцветны, И длинны тревожные ночи. Город бурлит, как темная вода в полыньях под арками Троицкого Мое га. Выборгской стороны, с острова, по всем невским мостам, из-за Обводного канала, от Московской заставы, по Лиговке — отовсюду вливаются в город нескончаемые колонны фабричных в темных куртках. Над ними лоскуты красных флажков, у всех на груди приколоты банты — они как пятна и брызги крови; коротким и порывистым шквалам песен- «Варшавянке» и «Марсельезе»—тесно в каменных коридорах улиц. Вместе с рабочими идут солдаты в серых шинелях: они иногда образуют сомкнутый строй, шагают в ногу, над папахами поблескивают штык.