Как-то, еще дошкольником, меня с няней и кухаркой отправили родители и другие дети оставались в Петербурге. Почувствовал я себя упоительно свободным, недостижимым для вечных запретов — «это нельзя! этого не делай!»,— блокировавших мою жизнь С пеленок. Я  играл, с легавым щенком, спаи, с ним вместе,в детской, проводить время с конюхами в каретном сарае, помогать отпрягать возвращающихся с пашни лошадей, водить их на водопой. Я пробирался на черную кухню, через порог которой строжайше запрещалось переступать. Кухарка ставила на стол глиняную чашку с гречневой кашей, пахнущей конопляным маслом, вооружала щербатой деревянной ложкой, и я угощался на славу вместе с районами, хлебавшими из одной миски и дружелюбно на-до мной подшучивавшими:
отведай, барчук, мужицких харчей, с них как раз на баб поведет!
Из собирательного образа дворни, прежде для меня и кого, стали проступать отдельные лица, привязавшие к себе, приоткрывшие завесу, что отгораживала усадебного мальчика от деревенской жизни.
Особенно я подружился с пожилым столяром Галкиным, прозванным Галкой. У него была густая всклокоченная борода с проседью, доброе отечное лицо пьяницы, а на волосатых руках с засученными выше локтя рукавами золотились опилки. Теплый и чуть грустный запах мертвого дерева, свойственный сухим доскам, всегда шел от него. Я подолгу глядел, как он, стоя за верстаком, строгает или долбит, сосредоточенно размечает и ресмусит заготовленные гладкие, один в один, бруски п дощечки.
Пользуясь своей свободой, я заказывал любимые блюда, Просил накрыть то в цветнике, то па галерейке кухонного флигеля, — где вздумается. И как-то настоял, чтобы со мной пообедал мой друг Галка. Тот не сразу поддался уговорам, но наконец сел за детский столик с табуретками, должно быть изготовленными его руками. Отведав сливочного мороженого,  крякнул, отер усы фартуком  сказал:
-    Я теперь знаю, для чого господа поваров держат!
Удивительно, какие мелочи доносит намять спустя полвека, не растеряв НИ единой крупинки! Катя на грузовичке мимо крытых дранкой изб растянувшейся вдоль шоссе деревни, я вдруг увидел под свесом сарая висевший на деревянном гвозде бороновальный хомут с соломой, торчащей из прорванной холстины, и обтертыми, когда-то крашенными клещами. И боже! Что только и не напомнил он   мне,   какие   только
образ!.! не всплыли со щемящей отчетливостью.
Хомуты  другую обрую ладил  чинил угрюмый конюх Алексей, век прослуживший в солдатах и только под старость вернувшийся В церевню. Кавалерист, он презирал все, что не относилось к лошадям и езде. Сидя на низком чурбачке В отгороженном закутке, он ловко и красиво сшивал сыромятным ремешком шлеп и уздечки, чинил седла, напевая под нос лихие солдатские песни. Мне, подолгу простаивавшему возле него, он иногда говорил: «Не запоминай и боже упаси! — не повтори где. Попадет! А из песни слова не выкинешь» И посмеивался в усы. Словечки были и ворямь соленые, не для детских ушей.
И гувернантка,   приехавшие спустя месяц или, что я разучился сидеть за столом,   бог знает какие выражения и сделался похож   на сверстников,  детей дворни.   Были,   разумеется,и меры для восстановления утраченной благо  и прекращения пагубных знакомств.
Ни время неуклонно ломало воздвигаемые ограни-в деревне куда быстрее, чем в Петербурге. Я  ширял рубежи своих походов, из сделавшегося о. иым парка уходил в лес и плавал где угодно, лишь м в купальне. У меня завелась дружба с сынишкой ГВЛятницы Анисьи, тихим, задумчивым Васей. Он при меня молча сидеть над речкой и слушать лес в вечерний час 11 ю странности болезненно для деревенско. Мальчика и переживал брань, ссоры, грубое обращение. В ночном, куда  сбегал к  рерстущим лошадей детям, он уходил от костра, вокруг Которого возились н состязались в озорстве и удали пареньки. Вася бродил по уснувшим лесным щушкам или садился на пень и глядел на еле мерцающие в светлом небе звезды.
А потом мальчик вдруг исчез. Я узнал, что его сманит еще водившиеся в те годы на Руси бродячие сбор-шики милостыни, посылаемые на этот промысел . Иногда это были прикрывавшиеся Подвешенной на цепочке кружкой и складнями нищие, обращавшие подаяния на собственную потребу. В армяках, В рясах и монашеских скуфьях, обутые  лапти, они кочевали меж деревень, обходя Губернию за губернией, запыленные и обросшие, используй исконную  русских крестьян, всегда  уделить от скудных своих  «несчастненьким». И, конечно же, сгинул Вася бесследно, тем более что ступил он на древнюю стезю   в канун грозных перемен, покончивших с  моль  и и нищенским промыслом.
В одиннадцать лет отец подарил мне первое ружье. Я с ним исчезал из дому на целые дни: рощи и поля, ооры и.душистые луга сделались моими. Мой охотничий наставник  незабвенный егерь Никита — знал лишь
одну страсть — и был слит с лесом  и гончими, глухариной  песнью     багряными звуками рога. Ах, боже! Оглашая ими облетевшие в ранние осенние, сумерки, Никита  своей жизни то был лесной человек,свое назначение. Невзрачный, косматый . с лицом скопца: темный мужичонка Никита в этот миг превращался в лесною бога, был прекрасен и одухотворен, как сама Природа. Поднятая голова замызганном картузе и нескладная лапа, зажавшая над головой медь рога, выделялись на фоне.