В темноватой лавке снят только один ставень стоит несколько человек, и скромно становится в сторонке, дожидаясь своей очереди. Откуда-то появившаяся лет тридцати пяти, олений пастух фактории, подходит к нему и быстро-быстро говорит ему что-то на своем языке. У нее хриплый простуженный голос, одета она неряшливо и бедно, жесты и интонации выдают ее возбуждение. Старик изредка кивает, не поворачиваясь к пей, и по лицу его, бледно-желтому и , с редкими светлыми волосами на месте усов и бороды, как и по глазам, узким и спрятанным дряблыми веками, нельзя угадать, слушает он свою собеседницу или нет. Когда продавщица подзывает Михаила Михайловича к освободившемуся прилавку,  идет вместе с ним и становится рядом.
— У тебя тут на сорок рублей, дед, — говорит продавщица, заглянув в переданную ей бумажку.  Что будем брать?
Старик отвечает не сразу, кладет на прилавок свой мешок, аккуратно расправляет у него завязки, оглядывается, мнется.
— Один литр давай!
Боярин сам не знает как это у него вырвалось, он до последней минуты думал, что послушается, не будет покупать, спирта, слова вылетели сами, им овладевает острое раскаяние: поддался уговорам несамостоятельной женщины стыд!