10
Меня как-то высмеял одноклассник, которому па его вопрос о партии кадетов я ответил невпопад, простодушно полагая, что речь идет о воспитанниках кадетских корпусов. В четырнадцатилетнем возрасте я не подозревал о существовании думских фракций, тогда как сверстники со всевозможным жаром вкривь и вкось судили газетные новости, повторяя запомнившееся из разговоров взрослых за столом.
Между тем и средние учебные заведения понемногу втягивались в водоворот закипавших страстей и событий тех предгрозовых лет. Помню, когда распространилась весть о взятии, я целый сырой и пасмурный день по улицам Петербурга с манифестацией. Мы несли трехцветные флаги, портреты Николая до изнеможения и хрипоты горланили «Боже царя храни!» Сгустились ранние сумерки. Все понемногу разбрелись, а я все не отставал, от небольшой кучки, из озорства и упрямства продолжавшей месить сырой снег на опустевшей Дворцовой набережной. Мрачные стены Зимнего дворца с темными до одного окнами как-то тупо гасили наши голоса: гимн падал в пустоту. Чуда не произошло: дверь ни на одном балконе не отворилась и никто к детям не вышел!
Теперь, когда мне известно, что среди преподавателей училища были эсеры и , я понимаю: патриотические наши выступления составляли для них неизбежное зло. Но иногда они останавливали нас лишь по долгу службы. Так было, когда старшеклассники сманили нас отправиться на похороны. Наставники запрещали, грозили всякими карами, но ручейки мальчиков обтекали загородивших двери учителей, как речка камни в своем русле. Вскоре и и, шапкой в руке, очутился в густой толпе, запрудившей улицу возле дома, откуда выносили гроб опального сенатора-профессора.
Потом училище всколыхнула форменная революция — она пришлась, если память мне не изменяет, па осень шестнадцатого года. Новый директор, на уроке он преподавал алгебру, — оскорбил тихою застенчивого , и самыми лютыми задирами. Слух об инциденте разнесся по классам, начались бурные собрания, кричали: «Долой директора!» И я орал вместе со всеми: «Обструкцию!», — не совсем понимая, как ее предстоит совершить. После этого стоило директору войти В класс, как ученики поголовно вставали и молча уходили, не вступая в объяснения. Мне, сидевшему с краю впереди, Пришлось как то первому пройти «перед очи» грозно насупившегося директора. Было жутко и весело.
В ту минуту я впервые так остро ощутил дух товарищества, побудивший моих одноклассников заступиться за еврейского мальчика. Срываясь со своей парты, я твердо знал, что за мной последуют все мальчики до единого. Никто в классе не останется, будь онученик и любимчик наставников! Когда я теперь вспоминаю этот эпизод, такая круговая порука — при существовавших между и розни кажется мне невозможной, наполню» изменились с тех пор нравственные понятия, исключающие ныне подобную неразборчивую солидарность, Протест завершился компромиссом. Однако запомнился п послужил прологом для последующих бурных столкновений между учениками п преподавателями: и тех и других уже сильно лихорадило в преддверии революции
Подростки оставались подростками. Возникавшие симпатии перешагивали через программные расхождения — недаром нам прививали терпимость к чужим верованиям, — приятелями самым непоследовательным образом становились мальчики, чьи родители, пожелали бы знакомиться. Сближали игры, особенно когда они переходили в увлечение спортом, еще Мило в то время распространенным, и ученические спектакли. Одни прослыли записными актерами, кто искусным гримером, тот был незаменим как декоратор, Мой одноклассник , про которого мате Соловьев острил, что « решал и не решил-, и в самом деле никогда не постигший азов паук, прославился чтением монолога га, Умел он с раздирающими воплями одним духом И «Я, Франц фон, хочу, приказываю, чтоб там ничего не было!..» — неистово тыча при этом
дланью в потолок, брался за гоголевского и театралы дружили с ним и превозносили напропалую шейку из римской жизни — ведь я был записным латинистом! — и был изображать в ней жреца, вопрошающего йогов ДЛЯ легионера, идущего в Ливийский поход. А мне хитон и тогу с цветной каймой все мои ушли на покупку матерчатых роз для венка, укравшего мое чело. Роль свою — обращение к Юпитеру я выучил назубок. Но наполненный зал за самодельной рампой показался жрецу столь страшным, а Волнение перед выступлением так взвинтило, что на Первом же заклинании я запнулся. Дальше все забыл, к мотнул и убежал со сцены, бежал, путаясь в тоге, и самодельные сандалии и оклеенный золотой фольгой же Плачевнее дебюта не придумаешь! С тех ответ! им иных ролей мне уже не доверяли и я фигурировал В числе статистов.
Вне школы мы, одноклассники, общались мало — сказывались всякие условности. Жизнь вершилась в Кругу родственников и знакомых семьи. Часто устраивались для нас, детей, танцевальные вечера. С малолетства был я обучен танцам, танцевать любил и сделался признанным бальным кавалером. Начались непременные влюбленности в кузин и их подруг. Память сохранила отдельные имена, обрывки милых сцен, вос-поминания о поэтических прогулках и ревнивых . Однако сердце возвращается к ним без пол пения,оно и тогда принадлежало деревне.
Лето, как я себя помню, всегда проводили в Давыдове. Сборы и отъезд были такой желанной вехой! Я бежал в магазин на Конюшенной или, в последние предвоенные годы, в «Забаву и Науку» на Литейном. Там покупал заранее облюбованные лук и колчан со стрелами, гербарий или ящик для бабочек, бумеранг, теннисные мячи — что только отвечало увлечению поры и было доступно моему школярскому кошельку.
Мальчиком меня с няней отправляли в деревню вкупе второю класса, Едва вое ад трогалея, я прилипал
к окну, пялил глава , стрелки, семафоры — на весь этот, гудящий, громыхающий, перекликающийся свистками и рожками, играющий огоньками чудесный железнодорожный мир. Любовь к нему жива во мне до сих пор. За мчащимся па всех парах паровозом, с его сверкающими В смазанном сиянии энергичными поршнями, я п сейчас слежу с упоением. Для меня в нем — механической работы, Одушевленной ЖИВЫМ усилием. Несравненно мощнейшие оставляют меня равнодушным.
Во всех мелочах помню первое самостоятельное путешествие по железной дороге, Я ехал без провожатого, порученный присмотру хмуро! о кондуктора. На станции, где мой вагон прицепляли к другому поезду и надо было ждать три часа, я решился проникнуть в станционный ресторан и сесть за столик. С волнением и опаской следил я, как официант снисходительно ставит передо стакан теплого какао. Хотя я несколько раз
проверял серебро и медяки в портмоне, прежде чем отважиться на такой, страшно: вдруг недостанет денет ?
На станцию уездного городка высылали легкую пролетку или тарантас, запряженный нарой вороных лошадей.
— Бобер! Это Бобер! — кричал я, еще издали узнав статного коренника с обильной волнистой гривой и строптивым глазом. И бежал навстречу экипажу, тронувшемуся к крыльцу станции от коновязи возлетенистого скверика.
Кучер Арсений, с жидкой бородкой клинышком, грустными глазами на худом лице, в картузе и безрукавке поверх яркой рубахи, встречал неизменно.
Ишь какой подрос в Питере! Ты, барчук, так-то.
Перерасти его было —Арсений мал ростом, часто болел. Так что еще до войны в один весенних приездов я увидел на козлах вместо него породного чернобородого Тимофея: минувшей осенью Арсений приказал долго жить.
«мой я сильно ленился, и летом приходилось с репетитором, И это под неусыпным контролем. Может, оттого я так невзлюбил математику, что решать задачи в теоремы приходилось, сидя у распахну тою окна мезонина. А оттуда открывался вид на парк, крыши с верховым . И наружу щебет птиц, детские крики, вся звенящая и радостная ярь летнего ионного дня. Зато с обеда до вечера можно было делать, что хочешь. И месяцы житья в запомнились, как пора самая вольготная и счастливая за все прожитые годы.