1
Проверялись документы живущих в доме лиц. И хотя Кончались эти передряги благополучно, они вносили
необычайное волнение — семья после них не скоро.
Надо было дать утечь годам, ибо время не только вел и кий исцелитель, но медленно и неуклонно стирает острые грани, примиряет противоположности и гасит, километр приближала к местам, так покинутым.
Стоило промелькнуть знакомому с детства названию деревни, как к нему стали лепиться воспоминания, словно и не прокатился по ним грузный времени! Лишь впечатлениям ранней поры жизни дано так долго сохранять прелесть пережитого.
И красноречивы же сохранившиеся наперекор мгле и провалам истории старорусские названия! Нижний Ям, Шорники или воскрешают ямской промысел, воспетые бубенцы лихих троек. В иных сел и урочищ память о давно забытых подвигах Руси . Вот фельдшерский пункт, стоящий тропе от шоссе, со странным названием от давно исчезнувшего монастыря. Монас был поставлен или стоял на меже, до какой ли полчища: «шел до межи». Миронежье овеяны всей прелестью славянской старины.
Какими-то стали места, где мне открывался мир?
я землю, бегал в детских , сохранившую, быть может, родные могилы? Придорожные виды все более похожи на окрестности. И наплывают одеваются в плоть и кровь!
памятные вехи жизни, протянувшейся длинной, длинной дорогой. И идут они в мир, настолько отличные от нынешнего, что нет, кажется, возможности на между ними мост.
По обочинам шоссе в зелени молодых посадок из-редка белеет ствол одинокой березы — дуплистой, с Обломанной вершиной и мертвыми суками. Разве на каком-нибудь одном еще зеленеет листва. Ствол, раз-давшийся в толщину, не рассыпается в прах лишь из корявой коры — не поддающейся тлению бересты. Такие березы, уцелевшие, быть может, от знаменитых
екатерининских посадок, видели тройку Пушкина и возок Гоголя. А сейчас они же внемлют грохоту мастодонтов-грузовиков. Знать, и человеческая жизнь не так уж коротка, если способна связать собой старую Россию с новым веком!
С удивительной четкостью удержала память панораму России начала века глаза же видят ее сквозь призму истекших лет. В свои опенки мы закономерно и неизбежно укладываем весь опыт пережитого.
Людям из круга знакомых моей семьи в городе
И в деревне вес, тогда, в первые годы двадцатого столетия, казалось предназначенным навсегда, до конца дней, довлеть России. Им и невдомек было, что крошечные подземные толчки предвещают землетрясение, что отдаленные в небе — не веселящая сердце майская гроза, а знамение наступившего суровою века. Первые раскаты бурь, долженствующих потрясти! Вглядись, прислушайся. Ничто им. Живут себе, погруженные в повседневные дела, покорные вековой привычке о своем будущем, которое , чтобы оградить наследников своих от черных дней, озабочен по копят , чтобы хватило не только детям, а и на времена. Но при этом решительно ничего не умеют прозорливо предугадать.
Современную справедливо уподобляют полету воздушного корабля: бешеная скорость и оглушающий шум. Летишь, несешься, В разрывах туч проносятся города, страны, континенты, если случается высадиться на отдаленном аэродроме, где-нибудь на безлюдном Севере, то ошеломляет лежащая вокруг тишина, совершенная раскинувшейся кругом тундры. И смешно тихи собственный шаг, пока идешь с чемоданом к низеньким домикам аэродрома.
Схожее ощущение погружения в неправдоподобный покой испытываешь, когда переносишься в далекие дни начала столетия. И как представить себе сейчас полусонный, без потрясен и и, неторопливый ход жизни, поколениями уверенность в прочности ук п надежности завтрашнего дня, ограниченность , пределы- которого немало людей не перешагни свой век?
На ранние годы века приходится мое детство.
ним первые отчетливые воспоминания. Если случается идти по летнему проселку, я до си к
пор ищу в его запахах легкий дегтярный дух, надолго повисавший вслед за проехавшей телегой.
отмечаю среди отпечатков гусениц и шин на укатан колеях единичный след конной повозки.
тех, кто в деревне завел тележку на железном, упоминали русская деревня ездила на осях. Вытесывали их из березовой колоды, сушившейся в тени под сарая. В желобке, «долбленном вдоль оси снизу, укреплялась железная Полоса, утопленная заподлицо с его краями: оси заведенное же дедами железо служило нам.
Потому ли, что мальчишкам в деревне всего более до лошадей, но все с ними связанное запечатлел особенно отчетливо. Кони с их кличками, мастью, ревом и повадками; полубоги, что запросто чудесными животными; особенный, денника лошади в хомуте , непременно задевающей ленивым копытом порог .
- Валуй! — бросает через плечо, не оглядываясь, дернув для порядка за повод недоуздка. Он идет 1Переди с дугой на плече и смотанными вожжами, словно понимая, что оступаться нельзя, шагает, Чуть выше поднимая ноги.
За тем, как запрягали, я следил с беспокойством: Кучер мог прокатить до подъезда, опушки парка или цро не заметить напряженного ожидания, подобрать п укатить без грубовато-ласкового: «Полезай, барчук!»
Л что за праздник ежегодные поездки на уездную Ярмарку, многолюдную, пеструю, шумную! Отец прихватил меня с собой, когда мне было шесть лет.
дрались по лесной дороге на большак, Пока выбивал лошадей темно-серую тройку,— и быструю езду, нетерпеливо поглядывал отец, раскачивалась на ухабах и корнях, вперед. Про совались к кореннику или тянули прочь, пристяжные , шарахаясь от пней, кучер оступаясь в укал болотники и грязь. Меня подкидывало объемом сиденье, и я крепко держался. На большак кучер слез с козел, распустил связанные хвосты, выправил гривы из-под у лошадей 0ута, обтер копыта. Потом, уже шлеек и хом волосяным веничком по лакиро-небрежнее, и подножкам экипажа. Отец, держава иным рысака в корню, поторапливал, ший под .
И пылили вереницы крестьянских телег. По боль мужики в цветных рубахах сборчатых длинных юбках. Белые плат-пуск и баб , плотно завязаны под возница одной из подвод, прискучив, лошаденку и пускался трусить в во весь рост в телеге, он раскручивал пять обоз, веревочных и зычно понукал над головой давшуюся конягу. Вслед ему неслись паевою подбадривания и шутки. Особенно если смешливые удалось, и лихач смиренно пристраивался в объехать ряд к городу, тем становилось оживленнее.
Чем из всех объездах, тянувшихся по обе Пыль. По тропкам за обочинами шли пе-колки, С закинутой за плечо обувью, привязан, боен к о меня разбегались глаза, но более всего палке- Прилежно бежавших лошадей, мимо
я глядел паша тройка, скакали пристяжные, размашисто Ровно коренник, и неподвижный, застывший выбрасывал кучер, с вытянутыми вперед руками, как над облаками плыл, покажи изредка покрикивал «Гэп, гэп!» и слег-щей а поднимал руки, посылая лошадей в обгон. Мелькали запряжки, туг же отставали, мы снова устремлялись вперед в пыльные клубы, И мальчишеское сердце замирало от восторга. О ген успевал с кем-то обмениваться приветствиями, кому-то кивал, иногда снимал панаму, но тоже не отрывал пристального взгляда от наших лошадей.
По вот стук и грохот колес по булыжникам, возгласы, звон бубенцов и весь шум конной лавины стал покрывать гул и перезвон колоколен города. В нем было два монастыря, несколько соборов, десятки церквей и часовен, так что колоколов хватало! Ярмаркой сопровождалось празднование угодница, основателя местного древнего монастыря, и звона» друг перед другом брякали и били в свои колокола на совесть. И суету, и гомон ярмарочной площади — с балаганами, длинными рядами распряженных телег с поднятыми оглоблями, ларьками, разносчиками, конной каруселью, шарманками, криками торговцев, мычащим скотом — топили густые монастырских . Все, куда то плыло под мерные удары.
1 кипа пролетка со намыленными, потемневшими от пота лошадьми еле еле продвигалась по площади. Расступавшаяся у самых конских морд толпа мгновенно смыкалась за нами. Впереди тянулись другие экипажи, мы то и дело останавливались. Кучер ослабил вожжи и, обмякнув, сидел, ссутулившись. Отец здоровался налево и направо, его то и дело окликали. Мужик с седеющей подстриженной бородой легко шагнул на подножку. Сатиновая желтая рубаха его выпущена из-под
расстегнутого жилета, толстая металлическая цепочка пущена но всему животу, а карту с лакированным козырьком лихо надет чуть наискось.
— С праздником, барин! Сынка привез па ярмарку? Хорошее дело! приветливо заговорил он, здороваясь с моим отцом за руку, Нынче яр манка изо всех. Л рощицей той не, уступи: хорошо тебе не убыточно. Ужо приеду!— , крикнул он вдогонку.
Потом, держась за отцовскую руку, я глазел на приманчивые лотки торговцев в тени монастырской ограды. Какими только прибаутками ни развлекали веселые продавцы покупателей! Чего там только не было! Разворачивали с язвительным присвистом ядовитую свою пестроту тещины языки; диковинные американские жители с выпученными глазами необъяснимо как всплывали в стеклянных трубках и снова погружались па дно. Глиняные петушки-свистульки и святые в бутылке. Сладковатые александрийские стручки, маков и нежно-розовые каменные; пряничные генералы, боярышни и наполеоны. Какая-то липкая, похожая на вату масса, настолько, на взрослую мерку, подозрительных свойств, что мне и попробовать ее так никогда и не пришлось. Уводил меня отец из этого сказочного ряда отведавшим угощений, о каких и мечтать запрещено было дома, нагруженным всякими. Я до сих пор помню деревянного красноглазого конька, купленного на этой ярмарке. Плоский, выкрашенный в бледно-зеленую краску, он крепился на длинной палке с колесиками. Обтертый, лишенный колес, с оборванным поводом и отлепившейся мочальной гривой, он не один год служил мне боевым конем, хотя в детской красовались всамделишные, столичного изготовления лошадки из папье-маше настоящими хвостами и гривами из конского волоса, уздечках.
Кроме пестрого, крикливого торжища с его толкотней, стеной животов, задов и рук, загораживавших от меня мир,страшноватого, если бы не падежная рука отца, подтаскивавшая меня то к балаганчику с лубочными картинками, то к мужику, боровшемуся с медведем; я запомнил и посещение женского монастыря. Отец наносил обязательный визит настоятельнице, матери Аглае, дальней родственнице, называемой в семье по-прежнему тетей Аней.
В длинном, низком и темноватом сводчатом проходе ворот монастыря толпились нищие. Самые нетерпеливые загораживали дорогу, протягивая черные от грязи деревянные плошки, не то суя висящий на груди складень с иконкой и полочкой для монет. Чем больше медяков раздавал отец, тем настойчивее тянулись к нему руки и азартнее отталкивали друг друга, причитая на все лады, нищие. Босые, оборванные, лохматые, они пугали меня кто вытекшим глазом, кто бельмом или обрубком руки, язвами, щербатыми ртами, грязью тел и лохмотьев.